Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли Страница 4

Роберта к теологическим вопросам и его подозреваемая поддержка идеалистов конца XIII века, в то время подвергавшимся нападкам, указывают на его связь с традиционным и даже консервативным направлением схоластической теологии. Однако, в то же время, Роберт стал ассоциироваться с некоторыми из величайших деятелей гуманизма и искусства эпохи Треченто, поскольку, как часто отмечают историки, Боккаччо провел многие годы своей молодости в Неаполе, Джотто написал несколько картин для короля, а Петрарка, как мы уже видели, совершил знаменитый визит ко двору Роберта в 1341 году. Если XIV век был эпохой, отмеченной противостоянием между схоластической теологией и зарождающимся гуманизмом как между соперничающими концепциями европейского государственного устройства, то Роберт находился на перекрестке обоих направлений.

Короче говоря, правление Роберта представляется своего рода зеркалом этой эпохи, в котором можно увидеть реакцию правителей на меняющийся политический и культурный контекст. Тем не менее, его царствование на удивление мало изучено и редко фигурирует в общих или сравнительных исследованиях этого периода. Отчасти это пренебрежение объясняется общим представлением о стагнации и незначимости Неаполитанского королевства XIV века. Краткий обзор состояния Европы XIV века приводит к выводу, что Южная Италия в этот период «погружалась в бедность и беззаконие, характерные для этой эпохи»[14]. Исследование Алана Райдера о правлении в Неаполитанском королевстве в XV веке рисует аналогичную картину. Уже в начале XIV века «была очевидна напряженность, приведшая в последующие сто лет к политической и социальной анархии»; только с воцарением в 1442 году Альфонсо V Великодушного, первого короля Южной Италии из Арагонской династии, регион ожил благодаря «коренной реформе государства»[15]. Таким образом, если Неаполь при Альфонсо стал «одним из первых, а может быть, и первым из европейских государств, проявившим многие из тех характеристик, которые историки назвали "модерном"», то это было явным и сознательным контрастом с предыдущими правителями из Анжуйской династии, которые «были вынуждены, либо вследствие собственной слабости, либо из-за страха перед восстанием баронов, ослабить королевскую администрацию»[16]. В рецензии на монографию Райдера этот момент был сформулирован более лаконично: «Следует признать, что после великого царствования императора Фридриха II [умер в 1250 г.] никто, ни в Италии, ни где-либо ещё, не взирал на Неаполь как на образец в политике или управлении»[17].

Более конкретной причиной такого пренебрежения историей Неаполитанским королевством, по крайней мере со времен Второй мировой войны, является скудность сохранившихся документов. Весь государственный архив Анжуйской династии был уничтожен во время отступления немцев из Неаполя в 1943 году. С 1948 года группа исследователей работает над восстановлением содержания этих архивов на основе опубликованных ссылок и частных записей довоенных историков, но эта задача является трудоемкой и медленной, так, на сегодняшний день удалось добраться только до 1293 года, то есть, за шестнадцать лет до вступления Роберта на престол, и, возможно, потребуется ещё одно или два поколения, прежде чем удастся восстановить сведения за тридцать четыре года его царствования[18]. Эти обстоятельства во многом объясняют медленный прогресс в изучении самого Роберта. С конца XIX века на английском языке не появилось ни одного существенного обзора его царствования[19]. Даже на других языках существует только одна монография, посвященная этому вопросу: Роберт Анжуйский и его эпоха (Roberto d'Angiò e i suoi tempi) Ромоло Каггезе, опубликованная в двух томах в 1922 и 1930 годах соответственно[20]. Послевоенные исследования, такие как работа Эмиля Леонара Анжуйская династия в Неаполе (Les Angevins de Naples) и отдельные главы о королях, опубликованные в серии История Неаполя (Storia di Napoli), в значительной степени вынуждены были опираться на довоенные исследования и, как правило, повторяли общие интерпретации, сделанные более ранними историками[21].

Эти интерпретации в целом варьировались от неоднозначных до негативных и усиливали общую незаинтересованность в дальнейшем изучении этого царствования. По мнению Ромоло Каггезе, политика Роберта была «зачастую противоречивой и всегда неопределенной», лишённой какой-либо последовательности как в отношении его восточно-средиземноморских владений, так и в отношении самой Италии. Его управление самим Неаполитанским королевством было не намного лучше: «действия короны были неумелыми, неопределенными и несправедливыми. Государство возглавлялось человеком, не справляющимся со своими обязанностями, и группой неспособных или коррумпированных чиновников»[22]. Что касается деятельности короля в области культуры, то его собственные таланты «никогда не поднимались выше пределов посредственности», а его покровительство ученым было столь же бессистемным, как и его политика. «Противоречивый» и «поверхностно эклектичный» король — таковы выводы двух историков культуры его царствования[23].

Удивительно, но эти выводы в значительной степени повторяют интерпретации современников самого Роберта. Придерживался ли Роберт традиционной роли защитника Церкви и её сторонников-гвельфов в Италии против проимперских гибеллинов, или же он стремился к господству над всем полуостровом и созданию единой национальной монархии по образцу Англии или Франции? Современники Роберта в целом ожидали от него следования той или иной политике, а современные историки также склонны рассматривать эти варианты как единственно возможные. Одни подчеркивают его давний союз с папством и поддержку гвельфов, другие делают акцент на его стремлении править объединенной Италией[24].

Точно так же критика Данте и других литераторов, считавших проповеди Роберта бесполезными и даже вредными для его королевских обязанностей, подпитывает тенденцию отвергать культурность короля как посредственную и не имеющую отношения к существенным вопросам его царствования. Различие между «средневековой» и «ренессансной» культурой в меньшей степени обусловлено категориями XIV века, чем категориями XV и XVI веков, но оно по-прежнему разделяет исследователей меценатства и культурности Роберта. Какие бы недостатки ни выявлялись в этих различных категоризациях, они редко приводили к отказу от них. Вместо этого вся ответственность часто возлагается на самого Роберта, чья деятельность в области политики и культуры считается противоречивой и бессистемной.

Однако, если отбросить эти интерпретации, и взглянуть на всё это с новой точки зрения, то можно сделать иные выводы. Историки сосредоточившись на роли Роберта как главы партии гвельфов и его панитальянских устремлениях, были сбиты с толку противоречиями в каждом из этих направлений деятельности короля, но, возможно, его гибкость и была сутью дела? Стремление классифицировать его культуру как еретическую или гуманистическую, как правило, затуманивает основное значение его меценатства: его масштабы, его важность в его стиле правления, его функцию как двигателя королевской пропаганды. Что касается явного проявления Робертом личной эрудиции, то, безусловно, недостаточное внимание уделяется тому факту, что ученость и мудрость были качествами, с которыми его придворные и современники чаще всего его отождествляли, лейтмотивом его стиля правления и, следовательно, потенциально важным показателем того, что, по крайней мере, некоторые люди считали необходимым для доброго правления.

Поэтому следует подойти к королю с новой точки зрения: не как к изолированному действующему лицу, а в контексте его двора, уделяя серьёзное внимание людям, которые посещали короля, давали ему советы и служили