Елена Прудникова - Последний бой Лаврентия Берии Страница 56

– Вы думаете, он начал слишком глубоко копать?

– Думаю? – поднял правую бровь генерал Громов. – Да я в этом уверен!

Опять мы отходим, товарищ,Опять проиграли мы бой,Кровавое солнце позораЗаходит у нас за спиной…[69]

Павел отложил книжку и погасил лампу. Но заснуть все не удавалось. Войну он встретил в Минске и до зимы сорок первого был в немецком тылу. Впервые отступать ему пришлось в сорок втором. Он помнил разгром под Харьковом, помнил землю Сталинграда, в которой железа, кажется, было больше, чем самой земли. Вот так бывает: начал раскапывать «дело Берии», а река по имени «случай» вынесла его на берег, каждый шаг по которому – словно босыми ногами по битому стеклу. Как оказалось, он слишком хорошо помнил все, что старался забыть: Минск, виселицы на городской площади, ров на окраине города, наполненный трупами – коммунисты, семьи комсостава, евреи, военнопленные… Если раньше повернуть назад было трусостью, то теперь стало предательством. А генерал Громов, наоборот, забыл то, что помнил все эти годы: тюрьму, пытки, ночь после смертного приговора. Как же повезло, что Павел заметил слежку: он бы в жизни себе не простил, если бы привел «хвост» к этому человеку.

Генерал-лейтенант Громов тоже не спал – просто потому, что не спалось. Он лежал и слушал тишину ночного дома. Затем встал, достал из ящика стола пистолет и положил оружие на столик рядом с кроватью.

Глава 10

О чем напомнил Давид Гверцители

Берия тоже не спал в эту ночь. Что-что, а выспался он в бункере за всю жизнь сразу. Днем его снова выдернули на допрос, который потянул за собой бесконечную цепочку воспоминаний. Обвинить его в этом – для такого надо иметь особый цинизм. Впрочем, цинизма у хрущевской компании воистину с избытком. Ведут себя с такой уверенностью, что, пожалуй, заставят всю страну им поверить…

Руденко приветствовал его улыбкой и достал протокол.

– Ну вот, перейдем к основной части нашей программы. Прежде была прелюдия, а нынче пойдет песня. Вы не догадываетесь, о чем будет речь?

– Вероятно, у вас там сидит целый класс изнасилованных школьниц, – пожал плечами Берия. – Набрать малолетних проституток для такого дела в Москве трудностей не представляет.

– Ну зачем же вы так плохо о нас думаете? – хмыкнул прокурор. – Неужели вы полагаете, ваши любовные подвиги станут основными пунктами обвинения? Нет, гражданин Берия, это пойдет на десерт. А мы с вами сейчас будем говорить о вещах серьезных.

– Ну-ну… – Берия устроился поудобнее на стуле, закинув ногу на ногу. – Я весь внимание, господин прокурор…

– Сядь, как положено, – рявкнул Руденко. – Конвоиры, наручники!

– Итак, – продолжил он через минуту, – речь у нас пойдет о вашем участии в организации террора, от которого вы так старательно открещиваетесь. Мы, конечно, понимаем, вы были лишь винтиком в деле организованного Сталиным уничтожения партии, но винтиком вы были хорошим. Хорошо, так сказать, ввинтились в тело нашей партии. И вот теперь обо всем этом придется рассказать.

– А я думал, вы мне расскажете, господин прокурор, – усмехнулся Берия. – А то у меня литературные способности…

Закончить он не успел из-за хлесткой пощечины. Откуда-то слева вылетел человек – когда только появился? – и ударил наотмашь, со всей силы. Берия невольно вскинул голову – перед ним стоял полковник-грузин.

– Ты, мразь, – хрипло сказал тот по-русски, – забыл, как ты моего отца расстреливал? Как мою жену в камере насиловал? Как твои псы избивали меня на допросах? А ты тут будешь про литературу… Я с тобой сейчас не о литературе поговорю…

– Погодите, Давид! – остановил его Руденко. – Все успеется, вы еще поговорите с ним так, как найдете нужным. Мы вас не для того пригласили. Итак, Лаврентий Павлович, мы проводим очную ставку с полковником Давидом Гверцители, сыном невинно казненного Сандро Гверцители, также невинно репрессированным по вашему указанию. Его жена Манана, которую неоднократно насиловали в тюрьме лично вы и ваши подручные, сошла с ума от пыток… – полковник мучительно застонал, и Руденко оборвал себя: – Простите, Давид. Я вас понимаю. Держитесь…

– Гверцители? – Берия прикрыл глаза, сосредоточился. – Не помню такого.

– При ваших масштабах это неудивительно – не можете же вы всех помнить. Давид Александрович, не надо, оставьте пока. Враг народа Берия сейчас будет давать показания. Пишите вопрос, – обратился он к Цареградскому: – Расскажите о том, как и по чьему указанию вы организовали в Грузии массовый террор. Ответ подследственного. В 1937 году я развязал массовый террор против грузинских большевиков, которые не соглашались с указанной в моем докладе ролью Сталина в большевистском движении Закавказья и сомневались в том, что авторство доклада принадлежит мне.[70] Вопрос: применяли ли вы к подследственным меры физического воздействия? Ответ: фактически вышло так, что применял. Вопрос. Еще раз повторяю: по чьему указанию вы это делали? Ответ… Что мы ответим, а, гражданин Берия? Кто приказал вам арестовывать честных коммунистов? От себя вы писали на докладных чекистов: бить, бить и бить? Или, может быть, вам кто-то приказал? Сознайтесь, облегчите душу, ведь их тени взывают к отмщению. Вам по ночам их окровавленные лица не снятся?

– Для себя театр, господин прокурор, или для гостя? Показываете ему, как надо играть? А то у него совсем не получается.

– Мразь! – еще одна пощечина. Берия поднял голову, попытался разглядеть лицо полковника. Провокатор? Или действительно человек из того времени, обманутый и выставленный для изображения «праведного гнева»? Кто ты, Давид Гверцители? Кто бы ты ни был, я не помню твоего имени…

– Если я тебя арестовал, то кто тебя реабилитировал? – спросил он по-грузински, пытаясь нащупать взглядом глаза полковника, который уже заносил руку для нового удара.

– Рапава, – выплюнул тот.

– А кто поставил Рапаву на это место? Кто был союзным наркомом внутренних дел, когда тебе вернули звание? Не помнишь, Давид Гверцители… если ты действительно Гверцители и действительно Давид…

Ладонь остановилась, не опустившись. Полковник смотрел на него молча, чуть приоткрыв рот, словно хотел что-то спросить. Берия слизнул кровь, которая текла по губам из разбитого носа, усмехнулся.

– Если ты тот, за кого себя выдаешь, ты опомнишься и будешь стыдиться того, что делаешь сейчас. Потом, когда ответишь на вопросы, которые я задал…

Полковник резко повернулся и быстро вышел. Берия поднял голову, взглянул в лицо явно растерявшемуся Руденко:

– И это все, что у вас есть?

Нет, конечно, это было не все. Грузинские товарищи подсуетились и снабдили следствие множеством фактов. Подлинных или фальшивых – это уже второй вопрос, а для Руденко и вовсе десятый.

– Ладно, начнем, – прокурор потер ладони, достал из папки лист бумаги и поднес к лицу Берии. – Вам предъявляется служебная записка на бланке ЦК КП(б) Грузии, адресованная в НКВД Кобулову от 17 июля 1937 года, на арест четырнадцати человек. Вы подтверждаете это?

Берия вгляделся в лист – букв на весу было не рассмотреть, – и прикрыл глаза.

– Не вижу…

Руденко отошел к столу, кивнул секретарю:

– Пишите: да, подтверждаю, предъявленная мне записка написана мною. Далее. Вам предъявляется справка еще на четырнадцать человек…

– Это у вас священное число? – усмехнулся Берия.

– Скорее уж у вас… Пишите: подтверждаю. Далее: вам предъявляется список на двадцать человек…

– Вы не устали? – осведомился Берия. – Я имею в виду: ходить от стола ко мне не устали? Я все равно не вижу ваших бумаг.

– Не умничай! – оборвал его Руденко.

Берия прикрыл глаза и больше не отвечал. Можно было бы даже задремать, если бы не зверски неудобная поза. Прокурор все перечислял и перечислял документы, постепенно ему и самому надоело ходить от стола к стулу и обратно, и он теперь оставался на своем месте. Темп допроса замедлился – по всей видимости, секретарь устал писать. Прозвучавшее внезапно имя вывело подследственного из полудремотного состояния.

– Что? – переспросил он.

– Вам предъявляется копия протокола допроса с вашей резолюцией: «арестовать Свердлова». Вы подтверждаете это?

– Послушайте, господин прокурор, – невольно засмеялся Берия, – ваши романисты хотя бы на дату посмотрели. Как я мог приказать арестовать Свердлова, когда я был в Тифлисе, а Свердлов в Москве? Вдруг еще кто-нибудь, кроме нас с вами, это увидит? Стыдно ведь будет, господин прокурор?

Руденко подошел вплотную и торжествующе улыбнулся:

– О моей репутации не беспокойся! К тому времени, как эти протоколы кто-либо сможет проверить, судьба такой мрази, как ты, уже никого волновать не будет, и никто не станет выискивать здесь ошибки. Признание есть, подпись будет, а остальное найдут, как объяснить… Следующий вопрос. Вам предъявляется копия протокола допроса Микеладзе Е. С. от 2.12.1937 г. с вашей резолюцией: «его взять крепко в работу» и пометкой на протоколе «1 категория».