Елена Прудникова - Последний бой Лаврентия Берии Страница 57

Руденко подошел вплотную и торжествующе улыбнулся:

– О моей репутации не беспокойся! К тому времени, как эти протоколы кто-либо сможет проверить, судьба такой мрази, как ты, уже никого волновать не будет, и никто не станет выискивать здесь ошибки. Признание есть, подпись будет, а остальное найдут, как объяснить… Следующий вопрос. Вам предъявляется копия протокола допроса Микеладзе Е. С. от 2.12.1937 г. с вашей резолюцией: «его взять крепко в работу» и пометкой на протоколе «1 категория».

Берия выпрямился, насколько позволяли наручники, и холодно, насмешливо проговорил:

– А вот это мог бы и сам знать – что такое первая категория и кому ее давали. Тех, кому давали, в работу не брали. Ты ведь сидел в «тройке». Сколько невинных на тот свет отправил по первой категории, а, господин генеральный прокурор?

И не увидел, а скорее почувствовал, как секретарь бросил перо и молча уставился на Руденко. Один – ноль. Только вот финал матча, к сожалению, уже известен.[71]

Наконец этот бесконечный протокол написали. Берия думал, теперь у него будут долго вымогать подпись, но Руденко сложил бумажки в папку, небрежно бросив: «Успеется еще. Все скопом и подпишем», – кивнул конвоирам и ушел, оставив подследственного сидеть в привычной позе – руки в наручниках за спинкой стула, – по-видимому, решил наказать за «противодействие следствию». Держали так до темноты, потом отвели в бункер. Хотелось есть, тарелка с ужином стояла на столе, но руки не слушались категорически, и Берия улегся на койку – ждал, пока отойдут. Следствие шло непонятно, что-то в нем было не так. Сегодня, по всем признакам, должны были перейти к «третьей степени», но опять все кончилось ничем. Все пугают, пугают, а работать не начинают, словно ждут чего-то. Чего? Неужели Никита санкцию не дает? Никита – и не дает. Это звучало смешно. Уж он-то знал, кто такой Никита, что и с какими людьми он замутил в тридцать седьмом…

…Очень скоро после визита Сталина в Грузию Лаврентий понял, что имел в виду вождь, говоря: «В ближайшем будущем партия понесет значительные потери». Дело было не только в заговорщиках – чем-чем, а заговорами в Советском Союзе никто никого удивить не мог. С троцкистами боролись, и боролись успешно, особенно после того, как на посту наркома внутренних дел Ягоду сменил начальник комиссии партийного контроля Ежов. Однако к концу тридцать шестого года Берия стал замечать, что троцкистов становится как-то уж слишком много, а партия все больше превращается в толпу, охваченную коллективным мороком. И бороться с этим было бесполезно, ибо безумие шло от партийной верхушки.

Сначала были речи – много речей. Берия вспомнил ноябрьский пленум тридцать шестого года. Сталин привычно и безнадежно призывал к умеренности,[72] но это был глас вопиющего в пустыне. Один за одним выступали делегаты: враги… выжечь каленым железом… как бешеных собак… Даже члены Политбюро, и те шли все в той же колонне.

Почему-то особо запомнился ему рассказ о заместителе Орджоникидзе Пятакове, поразил своей невозможной даже для тех времен иррациональностью. Заподозренный во вражеской деятельности, Пятаков решил реабилитировать себя и попросил «проверку делом» – он вызвался расстрелять всех приговоренных на августовском процессе 1936 года. Среди подсудимых была и его жена, хоть и бывшая, но все же когда-то любимая женщина. Берия нашел взглядом Серго: тот сидел, опустив голову, мрачный. Разговаривать с Лаврентием Орджоникидзе не пожелал. Приехав домой, Берия рассказал Нине про Пятакова.

– Не понимаю, как такое можно? Совсем с ума сошел человек от страха…

– Ты многого не понимаешь, – ответила жена. – А я уже вижу. Погоди, еще поймешь.

А на февральском пленуме в тридцать седьмом году он впервые нарушил устоявшуюся этику в отношениях со Сталиным. Доклад Жданова о внутрипартийной демократии Берия слушал с удовольствием. Да, верно, все так и есть, в парторганизациях допускают многочисленные нарушения устава. То, что секретари всех уровней давно уже не избираются, а назначаются, он знал прекрасно и был с этим согласен – иначе партия станет совершенно неуправляемой. Но хотя бы видимость соблюдения устава должна быть, собрания, пленумы и прочие мероприятия надо проводить согласно положенному графику, а не так, как это происходит: в конце года секретарь с помощником сели за стол и написали все протоколы…

А вот резолюция, которую на волне этого доклада принял пленум, его оглушила: провести ближайшей весной равные, прямые и тайные выборы в партии. Сначала он удивился, не понимая, зачем Политбюро понадобилось в такое сложное время полностью дезорганизовывать партию, которая худо-бедно, но все-таки управляла государством. А потом он представил себе, как будут проходить выборы, и похолодел, осознав, на пороге чего стоит ВКП(б). Тут же, в зале, он написал Сталину записку с просьбой принять его. Лаврентий совершенно не надеялся на встречу, но после заседания к нему подошел один из членов мандатной комиссии и пригласил к вождю.

– Вы все тут с ума сошли! – выдохнул Берия, едва переступив порог сталинского кабинета. – Что же вы делаете? И еще обо мне говорите, будто я идеалист!

Сталин повернулся к нему, светло-карие глаза по-кошачьи зажелтели от гнева, взгляд стал прямым и жестким.

– Ты пришел сюда нас учить? Тебе не нравится партийная демократия? – тихо, почти шепотом поинтересовался он. – Или, может быть, ты боишься потерять свое положение?

Месяц назад Берия растерялся бы и замолчал. Но сегодня он был слишком прав, чтобы спасовать даже перед Сталиным.

– Если я потеряю свое положение, я буду только рад. Сколько раз я просил меня отпустить. Мне эта власть и даром не нужна…

– Какой хороший человек, а? – иронично проговорил Сталин. – Ему и власть не нужна…

– Какой есть! – выпрямился Берия. – Буду, наконец, дома строить. А вот те, кому власть нужна, поведут себя знаете как? Вы хоть представляете, что начнется в стране, когда все партийные секретари будут вынуждены бороться за свою власть? Вы понимаете, как они будут бороться? Они же все пьют с начальниками управлений НКВД! Они будут убирать всех соперников с помощью чекистов! Вы с вашими выборами зальете партию кровью!

Берия говорил горячо, забыв о привычной субординации. Сталин слушал его молча, не перебивая, лишь в глазах плясал недобрый огонек.

– Если наша партия… – начал он. Замолчал, прошелся по кабинету раз, потом еще раз. – Если наша партия будет решать вопросы внутрипартийной демократии с помощью НКВД, значит, она недостойна того, чтобы управлять нашей великой страной. Те, кто применяет в предвыборной борьбе террор и репрессии, должны быть выявлены и уничтожены. Только после этого мы сможем говорить о равных, прямых и тайных выборах в органы советской власти и о том, чтобы не только декларировать, но и на деле выполнять нашу новую Конституцию. Если наша партия выйдет из этого испытания достойно, честь ей и хвала. Если она не выдержит, то мы… – он снова помолчал, подошел совсем близко к Берии и сказал, глядя ему прямо в глаза, – то великий советский народ выдвинет из своих рядов новую партию и новых людей, которым доверит власть в Союзе Советских Социалистических Республик. Советских, Лаврентий, а не партийных. Ты меня понял?

Сталин любил Лаврентия и хоть иногда и сердился на него, но это были скорее отеческие выволочки, а не суровый гнев правителя. А вот сейчас Берия почувствовал, что рассердил вождя всерьез, и он даже не понимал почему. Сталин никогда не сердился, если с ним спорили, наоборот, иной раз вызывал, провоцировал на спор, а Лаврентия чаще, чем кого-либо другого. Что же случилось?

– Значит, вы сознательно так решили? – чтобы выиграть время, задал он ненужный вопрос.

– Да, мы ведаем, что творим, – резко ответил Сталин, и глаза снова недобро сверкнули. – Это жестокий экзамен, но мы живем в жестокие времена.

– А те невинные люди, которые будут уничтожены, вас не смущают? – уже иным тоном, гораздо тише, но все же спросил Берия.

– Лес рубят, щепки летят, – так же медленно ответил вождь. – Мы будем тщательно контролировать каждое дело, связанное с кандидатами на партийные посты: как товарищ Ежов, так и Политбюро. Конечно, возможно, за чем-то мы и не уследим. А что вы думаете, товарищ Берия, когда мы будем воевать с Гитлером и нам станут говорить: в этой войне гибнут женщины и дети, давайте прекратим сопротивление… Вы думаете, как нам тогда надо будет поступить? Когда ты, наконец, станешь не директором республики, а политиком, Лаврентий?! Иди и подумай обо всем, что я тебе сказал. Если придумаешь что-нибудь умное, сообщи…

Берия пошел было к дверям, но уже у порога обернулся. Он совсем забыл второй вопрос, ради которого шел сюда.

– Товарищ Сталин… Как умер Серго?

– Ты не знаешь?

– Я знаю то же, что и все. У него отказало сердце. Но это официальное сообщение, а болтают разное… Говорят, что его убили троцкисты, и что он сам троцкист, и еще всякие глупости…