«Се яз раб Божий…» - Анна Феликсовна Литвина Страница 6

всех летописных сообщениях о различных событиях правления князя Дмитрия Суздальского он неизменно фигурирует под именем Дмитрий, иными словами, Дмитрий, несомненно, является его официальным, княжеским или, применяя наш условный рабочий термин, публичным именем, а св. Дмитрий Солунский — его небесным покровителем-тезкой[29]. Последнее отнюдь не удивительно, поскольку этот антропоним был одним из самых престижных и популярных в династии Рюриковичей. Довольно рано, в первые десятилетия XI в., он появляется в княжеском роду в качестве крестильного при родовом, династическом и на протяжении двух ближайших столетий функционирует в этом качестве. Достаточно вспомнить, что его носили один из старших сыновей Ярослава Мудрого, Изя-слав / Дмитрий, и прямой предок Дмитрия Константиновича Суздальского, родоначальник московской и нижегородской ветвей дома Рюриковичей, Всеволод / Дмитрий Большое Гнездо. Неудивительно, что с определенного времени обладатели этого имени перестали нуждаться в каком-то отдельном княжеском именовании вроде Владимир, Всеволод или Изяслав — в XIII в. потомки Всеволода Большое Гнездо могут носить имя Дмитрий в качестве единственного, сочетающего в себе функции династического и крестильного. Так, исключительно Дмитрием именуется Дмитрий Александрович, сын Александра Невского, который приходился троюродным дедом Дмитрию Константиновичу Суздальскому и двоюродным дедом интересующему нас Семену Гордому.

Вообще говоря, в XIII в. этот процесс совмещения в христианском имени князя функций родового и крестильного идет семимильными шагами — все большее число Рюриковичей как бы не нуждается в старых родовых именах, никак с христианством не связанных. Напомним, однако, что именно в это время, а вернее, на рубеже XIII–XIV столетий, постепенно набирает силу новый тип двуименности, носителем которой и был Дмитрий Суздальский — в отличие от двуименности исходной, классической, она подразумевает наличие у человека двух имен, почерпнутых из церковного месяцеслова. О том, что у него в миру было еще одно христианское имя, мы узнаем совершенно неожиданно, в связи с одним-единственным событием его биографии. Иными словами, у нас есть все основания утверждать, что это второе имя оставалось непубличным, что правление князя в первую очередь связывалось не с данным антропонимом. Счастливым образом, повествователь говорит о функции и статусе этого второго именования прямо и недвусмысленно, не менее характерен и тот единственный биографический повод, в связи с которым оно всплывает в летописных текстах:

Того же лѣта, мѣсяца июля въ 5 день, преставися во иноческомъ чину князь велики Дмитрей Констянтиновичь Суздалскій и Новагорода Нижнего, внукъ Васильевъ, правнукъ Михаиловъ, праправнукъ Андрѣевъ; бѣ же ему во святомъ крещенiи имя Ѳома, а иноческое Ѳеодоръ ([ПСРЛ, XI: 83]; ср. также: [ПСРЛ, VIII: 48–49]).

Для сопоставления с интересующим нас казусом Семена Гордого здесь существенно буквально все. Весьма показательно, что на протяжении жизни князь фигурирует под одним именем, а другое будет упомянуто лишь в связи с его кончиной, и при этом второе, столь поздно проявляющееся, непубличное имя князя — не что иное, как имя крестильное. Нельзя не обратить внимание и на тот факт, что уже в эту пору дает о себе знать тенденция, которая будет бесспорно доминировать в XVIXVII вв. — обладателям двуименности монашеское имя подбирают не к имени публичному, а к имени крестильному, и Дмитрий / Фома в иночестве становится Федором, а не, скажем, Дорофеем или Давидом.

Таким образом, в антропонимических досье двух родичей и современников обнаруживается столь много общих черт, что аналогия напрашивается сама собой. Сразу же представляется весьма вероятным, что у Семена Ивановича Гордого, как и у Дмитрия Константиновича Суздальского, в миру было два христианских имени — под одним из них, Семен, он правил (подобно тому, как суздальский князь правил под именем Дмитрий), оно было широко известно публично, тогда как второе, Со-зонт, он получил в крещении (подобно тому как сын Константина Васильевича стал в крещении Фомой). Крестильное имя и у того, и у другого (хотя и в текстах разного типа) актуализируется в связи с кончиной, что замечательным образом укладывается в хорошо зафиксированную позднейшими источниками русскую коммеморативную практику (подробнее см. с. 36–38).

Представленная модель выглядит еще более убедительно на фоне того факта, который упомянут уже в беглых замечаниях М. Н. Тихомирова: интересующий нас старший сын Ивана Калиты появился на свет 7 сентября, на память мученика Созонта[30]. Здесь следует добавить, что 1 сентября, всего за несколько дней до этой даты, церковь празднует память св. Симеона Столпника, а под 13 и 18 сентября в различных месяцесловах помещается память Симеона, сродника Господня [Лосева, 2001: 142, 153, 157]. Чтобы оценить всю значимость этого обстоятельства, следует напомнить, как, собственно, была устроена русская христианская двуименность и какие нужды личного благочестия и семейной прагматики она обслуживала.

В первые столетия после крещения Руси христианские имена династам (а, скорее всего, и их подданным) подбирались вне жесткой и однозначной связи с календарем. Большую роль, пожалуй, здесь играли иные факторы — иконографические и житийные образы соответствующих святых, присутствие и престижность этих имен в родственных династиях; со временем, как уже упоминалось, на первый план выходит наличие того или иного христианского антропонима у предков-Рюриковичей. Ориентация же на месяцеслов в тех случаях, когда она вообще имела место, бывала достаточно условной и приблизительной — из нескольких христианских имен, подходящих ребенку по семейным соображениям, могло выбираться то, что в церковном календаре располагалось поближе к дате его появления на свет. В ряде случаев подобная нестрогая и необязательная модель ориентации на календарь сохранялась на протяжении всего существования династии. Однако рядом с ней развивался и иной подход к делу.

Христианские праздники, годовой цикл поминовения святых, играл все большую роль в жизни человека — со временем каждое событие все теснее связывалось с именем святого, на день которого оно выпадало. Разумеется, факт появления ребенка на свет принадлежал к числу тех знаменательных вех в истории семьи, которые в эту связь включались в первую очередь, а имя, причитающееся младенцу по дню рождения, могло восприниматься как проявление Божьего промысла. Весьма естественным шагом было попросту наделить им ребенка в крещении, особенно если под этим днем отмечалась память кого-либо из святых с традиционным и привычным для семьи или попросту широко распространенным именем, таким как Андрей, Федор, Иван, Василий, Михаил и т. п. Однако в святцах содержится множество имен, которые могли оказаться непривычными или неподходящими для конкретной семьи, рода или династии. Что делать, если будущий наследник княжеского дома или боярского рода родился на память св. Венедикта, Феофила или Евпсихия?

Можно проигнорировать это обстоятельство и, действуя по старинке, подобрать в окрестностях дня рождения имя, более соответствующее родовой традиции, и назвать его Федором, Василием или Андреем. Именно так