«Се яз раб Божий…» - Анна Феликсовна Литвина Страница 5

Так, огромная традиция поминовений, скорее всего, окажется разделенной на разные области. Здесь предстоит подумать над целым рядом вопросов — почему, например, в заздравных кормах может фигурировать иное имя человека, нежели в кормах поминальных, и насколько последовательно эта дистрибуция проводилась? Насколько типична и насколько семиотически значима такая ситуация, когда ежегодное поминальное кормление по иноку дается на день памяти его святого тезки по крестильному имени, а в синодик заносится имя монашеское? Служит ли обычай поминать человека по двум его именам, крестильному и некрестильному, симптомом своеобразного обмирщения коммеморативной практики или признаком позднего расцвета двуименности как таковой?

Неслучайно, с другой стороны, что нам приходится рядом обсуждать монашеский постриг и посмертное поминовение — и в том, и в другом случае речь идет о неких биографических точках, где земная жизнь входит в тесное соприкосновение с чем-то иным, к ней заведомо не относящимся. Сотни вкладных записей — весьма благодатный материал, чтобы посмотреть, как эта область была обставлена не только экономически, но и антропо-нимически.

Весьма интересно в этом отношении и завещание, документ, если так можно выразиться, дважды двуприродный. С одной стороны, человек подводит в нем более чем материальные итоги своего земного существования и отдает имущественные распоряжения, легитимность которых должна быть очевидна для всех, кто знал его в повседневной жизни. С другой стороны, этому земному существованию подводится итог — человек готовится предстать перед Господом и должен позаботиться о своей душе, но и это, как мы убедились, могло делаться по-разному. Под каким же именем ему надлежит выступать в таком тексте? Как в ситуации двуименности действуют правители и их подданные?

Оговоримся сразу же, что никакого единообразного решения мы здесь не увидим, однако некие общие тенденции вполне прослеживаются. О том, как многоименность отражается в завещаниях и, с другой стороны, какую позицию завещателя она может отражать, мы попытаемся продемонстрировать во второй части нашей работы в связи с одним из самых загадочных документов Московской Руси — волеизъявлением князя Семена Ивановича Гордого.

II

Завещание Семена Гордого

в свете русской средневековой полиномии

Духовная грамота Семена Гордого, старшего сына великого князя московского Ивана Даниловича Калиты, написанная, судя по всему, весной 1353 г.[25], долгое время служила предметом живейшего обсуждения историков. Один из первых вопросов, который возникает у исследователя, да и у всякого читателя этого текста, связан с именем завещателя, ибо грамота, безусловно и несомненно принадлежащая князю Семену и снабженная его печатью, начинается словами:

Во имѧ о(т)ца и с(ы)на и с(вѧ)т(аг)о д(у)ха, се азъ, худыи грѣшныи рабъ б(о)жии Созонтъ при своемь животѣ, цѣлымъ своимъ оумомъ, пишу грамоту д(у)ш(е)вную… ([ДДГ: 13 <№ 3>]; ср.: [Кучкин, 2008: 123]).

Очевидно, что имя распорядителя — едва ли не главный элемент в протоколе грамоты, а потому любой разнобой здесь нуждается в тщательном разъяснении. Обратим внимание, что, во-первых, в самом документе никакие именования великого князя более не упоминаются, и, с другой стороны, ни в каких других текстах этот сын Иван Калиты Созонтом не именуется[26].

Собственно говоря, объяснений появлению в данном акте имени Созонт существует два. Первое из них — это общераспространенная, поддержанная большинством ученых и зачастую принимаемая почти автоматически гипотеза, состоящая в том, что Семен Иванович перед кончиной успел принять постриг, получить новое монашеское имя Созонт и, уже будучи иноком, написать интересующий нас завещательный текст[27]. Второе объяснение в двух весьма кратких ремарках было высказано М. Н. Тихомировым: «Симеон <…> родился 7 сентября 1316 г. — в день св. Созонта. Поэтому Симеон и называет себя Созонтом в своем завещании. Это было его церковное, а вовсе не монашеское имя, как неверно пишут в ряде работ <…> Он <князь> называет себя Созонтом, своим христианским именем, так как родился 7 сентября, на память мученика Созонта» [Тихомиров, 1947: 33, 39 <примеч. 3>].

Какому же из этих двух решений загадки Семеновой грамоты следует отдать предпочтение в свете существенно расширившихся за последние годы представлений о русской полиномии? Можно ли каким-то образом скорректировать формулировки этих решений?

Позволим себе напомнить о той естественной трудности в интерпретации текста, которая и без того очевидна всякому медиевисту, так или иначе соприкасавшемуся с русской традицией составления завещаний — для середины XIV столетия сопоставительная база, с которой мы могли бы сравнивать завещание Симеона / Созонта, чрезвычайно скудна. Несколько великокняжеских духовных, весьма немногочисленные берестяные грамоты и более чем скромный набор соответствующих частных актов северо-западного или юго-западного происхождения — вот и все, чем мы располагаем по части завещаний этого времени, в принципе годящихся для сравнительного анализа. Существенно, однако, что прямых свидетельств наличия у человека нескольких христианских имен — двух мирских или мирского и иноческого — в них не обнаруживается. Такое отсутствие вполне естественно: как мы уже упоминали выше, несколько христианских имен одного и того же лица далеко не всегда встречаются в пределах одного и того же текста, а от многих авторов духовных грамот этого времени никаких иных документов зачастую не сохраняется. С другой стороны, самое наличие у человека еще одного христианского имени было, напомним, делом сугубо факультативным: далеко не у всех людей бывало по два христианских имени в миру, отнюдь не все принимали постриг, да вдобавок в ту эпоху даже те, кто становился монахом, иной раз нового имени не приобретали[28].

Попросту говоря, нам, с одной стороны, весьма повезло, потому что в завещании Семена Ивановича некое его другое имя, мирское или монашеское, все-таки зафиксировано, и, с другой стороны, везение это неполное, поскольку в завещательных текстах синхронных аналогий для анализа его антропонимической ситуации у нас нет. Тем не менее некая более общая картина функционирования светской двуименности и перемены имени в монашестве для данного периода имеется, и, кроме того, мы можем прибегать (с известной долей осторожности) к показаниям более поздних завещательных актов, заведомо составленных многоименными людьми.

Прежде всего, не вызывает сомнений, что в интересующую нас эпоху уже существовала мирская христианская двуименность как таковая. Более того, можно очертить некие ситуативные границы функционирования каждого из этих мирских христианских имен. В этом отношении чрезвычайно выразителен казус князя Дмитрия Константиновича Суздальского, который был, по-видимому, лишь немногим моложе Семена Гордого и безусловно воспринимался как человек одного с ним поколения — родному племяннику князя Семена, Дмитрию Донскому, в свое время суждено было жениться на дочери Дмитрия Суздальского.

Во