Галоши против мокроступов. О русских и нерусских словах в нашей речи - Елена Владимировна Первушина Страница 20
- Категория: Научные и научно-популярные книги / Языкознание
- Автор: Елена Владимировна Первушина
- Страниц: 54
- Добавлено: 2024-12-20 21:19:17
Галоши против мокроступов. О русских и нерусских словах в нашей речи - Елена Владимировна Первушина краткое содержание
Прочтите описание перед тем, как прочитать онлайн книгу «Галоши против мокроступов. О русских и нерусских словах в нашей речи - Елена Владимировна Первушина» бесплатно полную версию:Новая книга известной писательницы и блогера Елены Первушиной посвящена заимствованным словам в русской речи.
В. И. Даль вот так рассчитывал примирить «славянофилов» и «западников» своего времени.
«Где же нам учиться по-русски? – спрашивал Даль. – Из книг не научиться, потому что они писаны не по-русски; в гостиных и салонах наших – подавно; где же учиться? Остается одна только кладь или клад – родник или рудник, – но он зато не исчерпан. Это живой язык русский, как он живет поныне в народе. Источник один – язык простонародный, а важные вспомогательные средства – старинные рукописи и все живые и мертвые славянские наречия. Русские выражения и русский склад языка остались только в народе; в образованном обществе и на письме язык наш измололся уже до пошлой и бесцветной речи, которую можно перекладывать от слова до слова на любой европейский язык».
Он писал: «Мы не гоним общей анафемой все иностранные слова из русского языка. Но к чему вставлять в каждую строчку "моральный", "оригинальный", "натура", "артист", "грот", "пресс", "гирлянда", "пьедестал" и сотни других подобных, когда без малейшей натяжки можно сказать то же самое по-русски? Разве: "нравственный", "подлинный", "природа", "художник", "пещера", "гнет", "плетеница", "подножье" или "стояло", хуже?»
Известен предложенный Далем Жуковскому перевод отрывка с современной им обоим литературной речи на тот язык, который представлялся Далю подлинно-национальным русским языком:
«Казак оседлал лошадь, как можно поспешнее, взял товарища своего, у которого не было верховой лошади, к себе на круп, и следовал за неприятелем, имея его всегда в виду, чтобы при благоприятных обстоятельствах на него напасть».
У Даля получилось так: «Казак седлал уторопь, посадил бесконного товарища на забедры и следил неприятеля в назерку чтобы при спопутности на него ударить».
Галоши против мокроступов. О русских и нерусских словах в нашей речи - Елена Владимировна Первушина читать онлайн бесплатно
Пушкин мог писать эротические сцены, используя устаревшие славянские слова «высокого стиля»:
Нет, никогда средь пылких дней
Кипящей младости моей
Я не желал с таким мученьем
Лобзать уста[181] младых Армид[182],
Иль розы пламенных ланит[183],
Иль перси[184], полные томленьем;
Нет, никогда порыв страстей
Так не терзал души моей!
(Можно представить себе возмущение Шишкова, если бы он это прочел).
И мог просто и понятно, используя самые повседневные слова, говорить на самые серьезные и нужные темы:
Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись!
В день уныния смирись:
День веселья, верь, настанет.
Сердце в будущем живет;
Настоящее уныло:
Все мгновенно, все пройдет;
Что пройдет, то будет мило.
* * *
Разумеется, Пушкин чтил Ломоносова и сознавал его место в литературе. Он писал, что слог Ломоносова, «ровный, цветущий и живописный, заемлет главное достоинство от глубокого знания книжного словенского языка и от счастливого слияния оного с языком простонародным» (О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И.А. Крылова).
Но самое удивительное, что, когда отгремели уже баталии между «Арзамасом» и «Беседой», он нашел добрые слова и для Шишкова: «Онегин печатается; брат и Плетнев смотрят за изданием; не ожидал я, чтоб он протерся сквозь цензуру – честь и слава Шишкову! Знаешь ты мое Второе послание цензору? там между прочим
Обдумав наконец намеренья благие,
Министра честного наш добрый царь избрал.
Шишков уже наук правленье восприял.
Сей старец дорог нам: он блещет средь народа
Священной памятью Двенадцатого года,
Один в толпе вельмож он русских Муз любил,
Их незамеченных созвал, соединил,
От хлада наших дней спасал он лавр единый
Осиротевшего венца Екатерины etc.»[185].
Правда, в последней главе «Онегина» Пушкин не удержался и немного подтрунил над нелюбовью Шишкова к салонному французскому языку:
Она казалась верный снимок
Du comme il faut… (Шишков, прости:
Не знаю, как перевести.)
И несколькими строфами ниже:
Никто б не мог ее прекрасной
Назвать; но с головы до ног
Никто бы в ней найти не мог
Того, что модой самовластной
В высоком лондонском кругу
Зовется vulgar[186]. (Не могу…
Люблю я очень это слово,
Но не могу перевести;
Оно у нас покамест ново,
И вряд ли быть ему в чести.
Оно б годилось в эпиграмме…)
* * *
В статье «О предисловии господина Ламонте[187] к переводу басен Крылова» Пушкин излагает свою версию истории русского языка, и поначалу она звучит вполне по-Шишковски.
«Как материал словесности, язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство пред всеми европейскими: судьба его была чрезвычайно счастлива. В XI веке древний греческий язык вдруг открыл ему свой лексикон, сокровищницу гармонии, даровал ему законы обдуманной своей грамматики, свои прекрасные обороты, величественное течение речи; словом, усыновил его, избавя таким образом от медленных усовершенствований времени. Сам по себе уже звучный и выразительный, отселе заемлет он гибкость и правильность.
Простонародное наречие необходимо должно было отделиться от книжного; но впоследствии они сблизились, и такова стихия, данная нам для сообщения наших мыслей.
Г-н Лемонте напрасно думает, что владычество татар оставило ржавчину на русском языке. Чуждый язык распространяется не саблею и пожарами, но собственным обилием и превосходством. Какие же новые понятия, требовавшие новых слов, могло принести нам кочующее племя варваров, не имевших ни словесности, ни торговли, ни законодательства? Их нашествие не оставило никаких следов в языке образованных китайцев, и предки наши, в течение двух веков стоная под татарским игом, на языке родном молились русскому богу, проклинали грозных властителей и передавали друг другу свои сетования. Таковой же пример видели мы в новейшей Греции. Какое действие имеет на порабощенный народ сохранение его языка? Рассмотрение сего вопроса завлекло бы нас слишком далеко. Как бы то ни было, едва ли полсотни татарских слов перешло в русский язык. Войны литовские не имели также влияния на судьбу нашего языка; он один оставался неприкосновенною собственностию несчастного нашего отечества.
В царствование Петра I начал он приметно искажаться от необходимого введения голландских, немецких и французских слов. Сия мода распространяла свое влияние и на писателей, в то время покровительствуемых государями и вельможами; к счастию, явился Ломоносов.
Г-н Лемонте в одном замечании говорит о всеобъемлющем гении Ломоносова; но он взглянул не с настоящей точки на великого сподвижника великого Петра.
Соединяя необыкновенную силу воли с необыкновенною силою понятия, Ломоносов обнял все отрасли просвещения. Жажда науки была сильнейшею страстию сей души, исполненной страстей. Историк, ритор, механик, химик, минералог, художник и стихотворец, он все испытал и все проник: первый углубляется в историю отечества, утверждает правила общественного языка его, дает законы и образцы классического красноречия… Слог его, ровный, цветущий и живописный, заемлет главное достоинство от глубокого знания книжного славянского языка и от счастливого слияния оного с языком простонародным. Вот почему преложения псалмов и другие сильные и близкие подражания высокой поэзии священных книг суть его лучшие произведения. Они останутся вечными памятниками русской словесности; по ним долго еще должны мы будем изучаться стихотворному языку нашему…»
Но тут же добавляет нечто, что, несомненно, вызвало бы гнев у Шишкова: «Но странно жаловаться, что светские люди не читают Ломоносова, и требовать, чтобы человек, умерший 70 лет тому назад, оставался и ныне любимцем публики. Как будто нужны для славы великого Ломоносова мелочные почести модного писателя!» Шишков, конечно, не стал бы жаловаться, но он непременно начал бы возмущаться (и возмущался), говорить, что французы составили заговор с целью отвратить российское юношество от Ломоносова. Между тем для Пушкина кажется вполне естественным, что язык меняется с ходом времени и что сближение русского и европейских языков, ставшее очевидным при Петре I, продолжается.
Что же думает он о галлицизмах?
«Упомянув об исключительном употреблении французского языка в образованном кругу наших
Жалоба
Напишите нам, и мы в срочном порядке примем меры.