Император Пограничья 20 - Евгений И. Астахов Страница 18

Густав перечитал записку дважды. «В установленном порядке». Порядок, разумеется, устанавливал сам Орден. И сроки тоже.

Негромкий стук в дверь оторвал князя от созерцания дождя.

— Войдите.

В кабинет вошёл Янис фон Ланге, канцлер Рижского княжества. Худощавый мужчина лет пятидесяти пяти, с узким лицом и тонкими бесцветными губами, которые, казалось, никогда не складывались в улыбку. Фон Ланге служил ещё отцу Густава и за тридцать лет на посту канцлера выработал привычку входить в кабинет бесшумно, садиться без приглашения и говорить только по существу. Густав ценил все три качества.

Чиновник опустился в кресло напротив стола, положив перед собой кожаную папку, и молча посмотрел на три листа, лежавших перед князем. Его взгляд задержался на записке комтура чуть дольше, чем на остальных.

— Креславский инцидент, — произнёс фон Ланге без вопросительной интонации.

— Креславский инцидент, — подтвердил Густав, отходя от окна и садясь за стол. — Плюс караван Штольберга. Плюс арестованный инженер. Три подарка за одну неделю.

Аккуратно подстриженная седеющая бородка князя дёрнулась, когда он стиснул зубы. Раздражение копилось с утра, с того момента, как фельдъегерь доставил рапорт Хассельдорфа, и к полудню превратилось в тупую головную боль, засевшую за правым глазом.

— Начнём с детей, — канцлер раскрыл папку и извлёк несколько листов. — Я связался с графом по магофону час назад. Уточнил детали. Орденские вербовщики явились в три деревни на границе Креславского графства. Забрали семерых детей в возрасте от шести до одиннадцати лет. У всех обнаружен магический дар, у двоих, по словам графа, весьма перспективный. Родителям заплатили. Немного, по пятнадцать талеров за ребёнка, но для тамошних крестьян это полугодовой доход.

— Разрешение Хассельдорфа?

— Разумеется, никто не спрашивал. Вербовщики вообще не заходили в графский замок. Явились в деревни напрямую, поговорили с родителями, забрали детей и ушли. Хассельдорф узнал постфактум от старосты.

Густав побарабанил пальцами по столешнице. Вербовка на чужой территории без согласия местного правителя формально нарушала третий параграф Рижского соглашения о разграничении полномочий между Конфедерацией и Орденом, подписанного восемнадцать лет назад. Формально. На практике Орден нарушал этот параграф регулярно, а Конфедерация регулярно делала вид, что этого не замечает.

— Хассельдорф хочет компенсации, — продолжил фон Ланге, перелистывая страницу. — Возврат детей, публичные извинения, выплату штрафа в размере двухсот талеров. Написал мне, что в противном случае поднимет вопрос на ближайшем Ландтаге[1].

— Пусть поднимает, — князь потёр переносицу. — Съезд проголосует за формальный протест, протест отправят гранд-командору, а тот… — Фон Рохлиц хотел сказать: «подотрётся им», но подобающее воспитание не позволило, отчего пришлось выбирать выражение аккуратнее, — положит его в ящик стола. Хассельдорф это понимает не хуже нас. Он пишет, потому что должен писать, иначе его собственные бароны спросят, почему сюзерен позволяет чужакам забирать детей с его земли.

Канцлер кивнул, не возражая. Процедура была знакомой. Густав повернулся к окну, за которым дождь усилился, и подумал о тех семерых детях. Крестьянские дети из нищих приграничных деревень, где магический дар — не привилегия, а обуза, лишний рот, который нечем кормить. Для их родителей пятнадцать талеров и обещание, что ребёнок будет сыт и одет, перевешивали любые сомнения. Что ждало этих детей в Ордене, Густав знал. Их вырвут из родной почвы, отсекут от семьи, от языка, от привязанностей. Через пять лет они забудут лица матерей. Через десять будут готовы убивать по приказу. Орден умел превращать голодных сирот и деревенских мальчишек в идеальных солдат, лишённых корней и привязанностей, кроме одной — к самому Ордену. Это касалось не только ливонских детей. Вербовщики работали в белорусских деревнях на оккупированных территориях, в Речи Посполитой, в германских землях. Мальчишки из-под Полоцка и Витебска, забранные у матерей за горсть монет, через несколько лет шли в бой за организацию, которая, по существу, оккупировала их родину. Других врагов у Ордена в их глазах не существовало, потому что Орден заменял им весь мир.

— Теперь караван, — Густав повернулся обратно к столу.

Фон Ланге извлёк из папки второй комплект бумаг.

— Караван Штольберга. Двенадцать подвод, шёл из Риги через Двинск в Киевский Бастион. Стандартный маршрут, все пошлины оплачены, сопроводительные документы в порядке. На участке дороги, контролируемом Орденом, караван остановили рыцари. Полный досмотр. Вскрыли тюки, проверили каждый ящик. Конфисковали партию оптических линз, якобы «предметы технологической ереси», и три ящика с измерительными инструментами. Общий убыток Штольберг оценивает в четыреста талеров.

— Линзы и инструменты… — глухо повторил Густав, и головная боль за правым глазом пульсировала в такт его раздражению. — Товар, за который уплачены пошлины в казну Конфедерации.

— Именно. И в ходе того же досмотра был арестован один из попутчиков каравана. Некий Петерис Озолс, инженер из Митавы. Ехал в Киевский Бастион наниматься на работу. При себе имел набор чертёжных инструментов, справочники по механике и рекомендательное письмо от кузнечной гильдии. Рыцари Ордена изъяли всё перечисленное и задержали Озолса, сославшись на внутренний устав о противодействии «распространению технологической скверны».

Густав медленно выдохнул через нос. Подданный Конфедерации, инженер, ехавший по торговому тракту через территорию, которую Орден контролировал де-факто, не имея на неё никаких суверенных прав де-юре. Арестованный за то, что умел чертить и разбирался в механике.

— Они охотятся на инженеров, — произнёс князь, и собственный голос прозвучал устало, — как на чёртовых ведьм!

— По их доктрине всякий, кто воспроизводит технологии, совершает преступление против миропорядка, — фон Ланге ответил ровным, бесстрастным тоном, каким обычно излагал факты, не требующие эмоциональной окраски. — Озолс не состоит в Ордене и не подчиняется его уставу, но это, очевидно, никого не беспокоит.

Густав откинулся на спинку кресла, уперев локти в подлокотники и сцепив пальцы перед собой. За окнами ветер гнал по Даугаве тёмные волны, и мачты торговых судов у причалов раскачивались, вычерчивая дуги на фоне серого неба.

— Янис, — заговорил он после паузы, — я устал делать вид, что каждый такой случай — отдельный инцидент. Это не инцидент. Это система. Вербовка без разрешения, досмотр караванов, арест подданных Конфедерации. Они ведут себя так, будто Ливония — их территория, а мы — бесправные арендаторы.

Канцлер сложил бумаги обратно в папку с аккуратностью человека, привыкшего к порядку в документах.

— Потому что у них нет причин вести себя иначе, — ответил он. — Мы протестуем, они игнорируют. Мы грозим санкциями, они знают, что мы не решимся. Механизм принуждения отсутствует.

— Механизм принуждения, — повторил Густав с горечью. — Скажи прямо: мы не можем заставить их подчиниться, потому что боимся.