Бывшие. Кредит на любовь - Саша Девятова Страница 4

— Клиника «Эдельвейс», пожалуйста, быстро, — задыхаясь, говорю водителю.

Машина трогается. Я сжимаю руки в кулаки, чтобы они не дрожали, и смотрю в окно, мысленно приказывая светофорам гореть зелёным. Каждая секунда — это пытка. Каждая минута отсрочки, как нож в сердце.

Я должна успеть. Я не знаю, что ждёт меня там, но я должна быть вовремя. Всё остальное — его лицо, его предложение, его миллион — отступает перед одним-единственным страхом. Страхом опоздать.

Такси подъезжает к клинике ровно за пять минут до одиннадцати. Я выскакиваю из машины и бегу к входным дверям, сердце колотится где-то в висках.

— Дарья Царёва, к одиннадцати, — задыхаясь, говорю администратору у стойки.

Девушка с безразличным лицом сверяется с монитором.

— Кабинет двести семнадцать, второй этаж, налево.

Поднимаюсь по лестнице, не в силах ждать лифт. Ноги ватные, почти не слушаются, но я заставляю их идти. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, впиваясь ногтями в ладони и пытаясь скрыть дрожь.

Захожу в кабинет. За столом — три человека: пожилой врач в белом халате, молодая женщина с планшетом и мужчина в строгом костюме, явно представитель администрации. Их лица выражают одну и ту же смесь профессионального сочувствия и деловой холодности.

— Дарья Сергеевна, — начинает доктор. — Вы же понимаете, почему мы вас вызвали.

Это не вопрос. Это констатация. Воздух в кабинете становится густым и тяжёлым.

— Сколько у меня есть времени? — звук моего собственного голоса кажется мне чужим, он дрожит, выдавая весь ужас и отчаяние.

Мужчина в костюме обменивается взглядом с врачом.

— Его нет, — говорит он чётко, без прикрас. — Если завтра к девяти утра мы не получим полную сумму за операцию, квота будет передана другому пациенту. Хирурги не могут ждать. Все плановые вмешательства такого уровня расписаны на год вперёд. Или вы сегодня вносите плату, или...

Его голос обрывается, но неоконченная фраза висит в воздухе, яснее любых слов. «Или мы прекращаем лечение».

Из горла вырывается тихий, сдавленный стон. Я больше не могу держаться. Голова сама падает на прохладную поверхность стола. Веки смыкаются, пытаясь отгородиться от этого кошмара. Внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Безнадёга накатывает тягучей, чёрной волной, угрожая захлестнуть с головой.

— Дарья Сергеевна, мы понимаем вашу реакцию, — слышу я голос врача, мягкий, но неумолимый. — Но ситуация не терпит отлагательств. Нам нужен ваш ответ.

Я поднимаю голову. Перед глазами плывёт. Губы запеклись. Я смотрю на их ожидающие лица и понимаю, что ответа у меня нет. Есть только одна, единственная, немыслимая возможность, от которой меня тошнит.

И я слышу свой собственный голос, тихий и разбитый, но чёткий:

— Я... найду деньги. Завтра к девяти они будут у вас.

глава 5

Выхожу из клиники, прижимая к груди сумку, будто она может защитить от этого стыда. Ноги сами несут меня вниз по лестнице, к выходу на улицу, на воздух, который хоть как-то освежит мою взрывающуюся голову.

Каждый шаг отдаётся болью в висках. Противно. Так противно, что сводит желудок. Но я не останавливаюсь.

Выхожу из дверей, и солнце режет глаза. Мне нужно вызвать такси до банка. Это единственная мысль. Единственный маршрут.

Набираю номер службы, жду, сажусь в машину, смотрю в окно на мелькающие улицы. В горле стоит ком, горький и невыносимый. Я сглатываю, стискиваю зубы.

Это ради мамы.

Это просто фикция.

Это ничего не значит.

Моя ненависть никуда не денется.

Повторяю про себя, как мантру. Как заклинание, которое должно защитить меня от самой себя.

Такси останавливается у знакомого здания «Финансовая Опора». Теперь это название звучит как насмешка. Я плачу водителю и выхожу. Ноги не хотят, но я заставляю их идти. Вход. Холл. Стойка охраны.

Тот же охранник. Он узнаёт меня.

— Дарья Сергеевна, здравствуйте. К господину Вольскому?

Я просто киваю, не в силах издать ни звука.

Лифт. Тот самый этаж. Пустой, залитый светом коридор. Дверь из тёмного дерева. Кабинет №5.

Я не стучу. Я просто толкаю дверь и вхожу.

Алексей сидит за своим столом и разговаривает по телефону. Его поза расслаблена, пальцы свободной руки медленно постукивают по полированной столешнице. Увидев меня, он не меняет выражения лица, лишь делает паузу в разговоре, его взгляд, тяжёлый и неподвижный, на мгновение залипает на мне. Вольский, не спеша, заканчивает фразу, кладёт трубку. Все его движения плавные, выверенные, будто у него в запасе целая вечность.

Он совершенно не удивлён. Словно ждал. Взгляд спокойный, изучающий.

Я останавливаюсь посреди кабинета, дышу тяжело, почти рыдаю, но сдерживаюсь. Руки дрожат, сжимаю пальцы в кулаки и ногтями впиваюсь в ладони, пытаясь вынырнуть из полуобморочного состояния.

Лёша молчит. Ждёт.

— Я согласна, — выдыхаю я, эти два слова обжигают губы как яд. — На твои условия. На этот... брак.

Смотрю на него, вкладывая в свой взгляд всю накопившуюся ненависть. Чтобы он понял. Чтобы он знал.

— Но это ничего не изменит. Ничего. Я делаю это только ради мамы.

Алексей медленно поднимается из-за стола. Его высокая фигура в тёмной кожаной куртке заслоняет свет от окна. Он подходит ко мне неспешными, бесшумными шагами, чувствуя себя полновластным хозяином этого пространства. Останавливается совсем близко, нарушая все границы личного. Его запах, кожи и дорогого, терпкого парфюма, снова окутывает меня, становится гуще и навязчивее.

— Я даже не сомневался, что ты примешь единственно верное решение, Даш, — говорит он тихо, и в его голосе нет ни торжества, ни злорадства. — Контракт уже готов. Осталось только подписать.

Дышать нечем. Воздух густой, как сироп, и он не попадает в лёгкие. Голова кружится, я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть.

— Присядь, — его голос доносится будто издалека, он не помогает мне, лишь отодвигает стул одним точным движением ноги.

Я не сажусь, я падаю на сидение, потому что ноги больше не держат.

Передо мной на стол ложится прозрачный файл. За пластиковой плёнкой текст. В глазах слёзы, они искрятся и не дают сфокусироваться. Я вижу только жирную шапку: «БРАЧНЫЙ ДОГОВОР».

Всё, что ниже, это расплывшееся серое месиво. Буквы пляшут и убегают.

— Дай воды, — хриплю я, отрываясь от этой пытки, горло сжимается до боли.

Вольский не