Игры Ариев. Книга седьмая - Андрей Снегов Страница 7

Шпилька была грубой, откровенной и точной — как удар ниже пояса, после которого не остается ничего, кроме тупой боли и злости. Полоцкий бил наотмашь, не выбирая выражений, и делал это намеренно — проверяя мою выдержку, мою способность держать удар, мою умение контролировать собственные эмоции.

Я пропустил шпильку мимо ушей, никак на нее не отреагировав. По крайней мере, внешне. Внутри же все кипело — меня обуревала смесь гнева, смущения и досады. Она клокотала в груди, как расплавленная лава в жерле вулкана, готового вот-вот извергнуться. Но вулкан не извергся. Я удержал его с трудом, стиснув кулаки за спиной до боли в суставах.

— Почему вы предлагаете союз мне? — спросил я, сознательно переводя разговор из русла личного в русло политическое.

На этом поле я чувствовал себя увереннее — здесь были правила, логика и расчет, а не страсть и похоть, от которых сбивалось дыхание и предательски розовели щеки.

— Я не буду нести высокопарную чушь о том, что ты молод и красив и потому являешься прекрасной партией для моей не менее красивой дочурки, — Полоцкий качнул головой, и его голос обрел ту деловую твердость, которая отличает людей, привыкших говорить о миллионах целковых и тысячах жизней с той же легкостью, с какой обычные люди говорят о погоде. — Не буду объяснять в подробностях, что все прочие Апостольные князья давно женаты и в лучшем случае — мои ровесники. Даже про твою шикарную наследственность и будущих здоровых внуках рассуждать не буду. Все это не имеет никакого значения!

Последние слова он произнес резко, почти с раздражением и рубанул воздух рукой, словно отсекая все лишнее, все, что мешало добраться до сути. И я понял, что сейчас начнется разговор — тот, ради которого этот человек пролетел сотни верст, ради которого собирается сесть за один стол с мальчишкой, годящимся ему в сыновья.

Князь вновь посмотрел поверх моей головы на сигнальную башню, которая возвышалась за моей спиной, врезаясь в голубое небо темным каменным клинком. Судя по ослабевшему давлению двух рунных аур, Волховский с Тонским уже стоялми на вершине башни и, возможно смотрели на нас.

Полоцкий перевел взгляд на меня. Улыбка исчезла с его лица, как солнце исчезает за тучей — мгновенно и полностью. Черты лица заострились, глаза потемнели, скулы обозначились резче, и перед мной стоял уже не улыбающийся отец семейства, предлагающий в жены дочь, а грозный Апостольный князь — один из двенадцати, держащих в своих руках судьбу Империи.

— В одиночку ты не выживешь, — уверенно заявил он. — Я предлагаю тебе не только и не столько союз брачный, сколько — политический. Я предлагаю тебе поддержку. Поддержку не только свою, но и других единомышленников из числа апостольников.

Полоцкий положил руку мне на плечо и властно развернул к себе одним слитым движением.

— Наступают нестабильные времена, — продолжил он, понизив голос до полушепота, хотя во дворе нас никто не мог подслушать. — Скоро протекция Императора может стать не защитным амулетом, а черной меткой…

Князь замолчал и посмотрел мне прямо в глаза — пристально, испытующе, словно пытаясь прочесть в них ответ на вопрос, который еще не был задан. В этом взгляде сплелись предостережение, приглашение, угроза и обещание. Как и все в мире ариев, этот взгляд имел множество слоев, и я не был уверен, что различаю все из них.

Помолвка с юной княжной Новгородской была моей силой и слабостью одновременно. Она защищала меня от посягательств других Родов, но одновременно привязывала к правящей династии крепче зачарованных цепей.

— Я помолвлен с Виданой, это уже не секрет, — напомнил я. — И это — не моя воля, а Императора…

— Воля Императора всегда отливается в граните, — согласился Полоцкий, и в его голосе прозвучала ирония — тонкая и едва уловимая. — Но поверь мне — иногда в мире происходят события, которые разрушают даже его!

Глава 3

Опасное свидание

Улицы Пскова, проплывающие за окнами моего лимузина, казались темными и мрачными. Пришедшая в город весна к вечеру спряталась за свинцовыми тучами, нависшими над крышами, и он погрузился в сумерки раньше обычного. Мокрый асфальт отражал блики фар, и казалось, что автомобиль плывет по черной реке, берегами которой служат каменные стены старинных зданий.

За нами на расстоянии двух корпусов следовал черный внедорожник с четверкой моих лучших дружинников, а впереди, невидимый в потоке городского транспорта, двигался еще один автомобиль с группой, которая проверяла маршрут.

Волховский-старший настоял на усилении охраны, и я не стал возражать. После разговора с Тонским, подробностями которого старик делиться не спешил, мир для него ощетинился невидимыми угрозами, и даже вечерняя поездка по городу превратилась в специальную операцию.

В отличие от Забавы я на вечерние улицы не смотрел — мое внимание было поглощено ею. Я не видел ее больше месяца, но не проходило ночи, чтобы я не вспоминал о ней. Воспоминания приходили непрошенными гостями и бесцеремонно вторгались в мои мысли, заставляя сердце ускоряться, а руны — мерцать ярче.

При встрече Забава повела себя довольно прохладно, ограничившись дежурным приветствием. На обеде в честь прибытия гостей была молчалива, и общалась так, будто выполняла непосильную повинность. Она смотрела на меня равнодушно, как на хорошего знакомого, а не любовника, и приняла мое приглашение в ресторан лишь по настоянию своей матери.

Если бы год назад кто-нибудь рассказал мне, что я буду сходить с ума по девчонке, даже потрясающе красивой, я рассмеялся бы ему в лицо. Арий не сходит с ума по женщинам — арий берет то, что хочет, и идет дальше. Так учил меня наставник. Мужчина, который теряет голову из-за женщины, — мертвый мужчина, не уставал повторять Иван Петрович, и каждый раз я мысленно с ним соглашался.

Сейчас же мне хотелось не смеяться, а плакать. Самое время поверить в существование приворотных зелий, которые старые ведьмы варят из требухи Тварей в избушках на курьих ножках. Потому что иного объяснения моему состоянию я не находил.

Я — одиннадцатирунный арий, Апостольный князь Псковский, победитель Игр, человек, убивший десятки людей и Тварей, сидел рядом с Забавой и едва справлялся с нахлынувшим на него возбуждением. Я являл собой самое жалкое зрелище, которое только можно представить.

— Вот здесь мы гуляли — помнишь? — спросила Забава и указала рукой на главную туристическую