Горячие сердца - Петр Григорьевич Куракин

Петр Куракин

Горячие сердца

Повесть

ЧАСТЬ I

Сговор

Неподалеку от губернского города Вологды, около села Широкова, стоит старинный монастырь. За высокой, окрашенной в голубой цвет монастырской стеной, среди буйной листвы кленов, далеко видны две большие, о пяти луковках-маковках, церкви. Здесь же высятся каменный дом с узкими оконцами и различные постройки-службы, а за ними огромный яблоневый сад — весьма доходная статья для обитающей в монастыре братии.

На рассвете сад пахнет особенно свежо. Порывистый ветер трясет верхушки деревьев, и с них тяжело падают яблоки. Спелые плоды ударяются о землю, и на их желтых боках начинают расплываться большие темные круги. Тронешь зубами побитое место — и брызнет белый, сладкий, вкусно пахнущий сок.

Под солнцем сад курится теплым туманным маревом, и кажется, что яблони запутались своими верхушками в густой серой паутине.

Садовником в монастыре был монах Ферапонт. Во хмелю он любил петь, становился многоречивым и жалостливым, выкрикивал: «Эх, где ж ты, молодость моя?»

Единственным слушателем монаха был взятый из сиротского приюта парнишка по имени Артемка, долговязый, с большой головой на тонкой шее, с не по-детски печальными, внимательными глазами. Артемка всегда держался настороже, как слабый, неокрепший, но готовый к драке зверек. Ферапонту он нравился своей понятливостью и молчаливым послушанием.

Вот и сегодня монах, бродя по саду, издали наблюдал, как Артемка собирал в подол упавшие за ночь яблоки, выпутывая их из цепкой травы. Незаметно подойдя ближе к мальчику, Ферапонт вдруг громко запел:

На том ли острове высоком

Стоит богатый монастырь.

Спасался юноша прекрасный,

Угрюмый молодой монах...

Артемка, вздрогнув от неожиданности, разогнулся и выронил яблоки. Ферапонт, довольный, что ему удалось напугать мальчика, глядя куда-то в сторону, сказал:

— Корзину с яблоками к Мелитине отнесешь. Да чтоб в сумерки Мелитина через лаз в гости пришла. Понял?

Артемка кивнул и спросил:

— А если игумен дознается?

Ферапонт, не ожидавший такого вопроса, удивленно поглядел на Артемку, потом расхохотался, доставая огромный красный платок.

— Игумен? Да он у меня вот где, — монах сжал пальцы в кулак и протянул его Артемке. — Весь здесь... Он, ракалия, в тыщу раз хуже меня. Понял? Да только умеет концы в воду прятать. А меня, брат, не объедешь. Игумен меня пуще черта боится.

За долгие годы, проведенные в монастыре, Ферапонт вдосталь насмотрелся на жизнь всей монашеской братии. Сам он уже давно не верил в бога, хотя и притворялся верующим, как и многие другие. Ферапонт не верил и людям, не любил их.

— Правильно в Библии написано, — сказал он как-то Артемке, — что господь создал людей из грязи. Грязь они и сейчас. Понял?

— Зря вы это... Не все люди грязь... — шмыгнув носом, тихо ответил Артемка, вспомнив при этом своего отца и дядьку Ерофея из Широкова. — Есть такие, что и вправду грязь, а есть и другие.

Монах рассердился:

— Ты брось возражать! Кому возражаешь?! Какое у тебя может быть понятие о людях? Что ты видел, что знаешь?.. Одним словом — приютский!.. Ну, чего на меня уставился?..

— Смотрю, — не без ехидства заметил Артемка, — про себя бог весть чего говорите, будто вы грязь...

— Ишь ты, щенок, как вывел-то!.. Нет, Артемка, я не грязь. Я есть человек страждущий и униженный. А мог бы быть другим! Да не судьба. А потому я три вещи только и признаю: сад этот, водку да... — Он не договорил, подмигнул и громко засмеялся, оскалив свои крепкие, на редкость белые зубы. — Ничего-то ты не понимаешь, — оборвал смех Ферапонт. — Тебе еще без порток бегать положено. Ну, чего глазищи-то уставил?

— Зубы у вас хорошие...

— Зубы, говоришь? Зубы у того плохие бывают, кто сладко ест и пьет. А я, брат, в деревне жил... — Он уселся поудобней на охапку сена и, щуря глаза, начал рассказывать о деревенской жизни, не интересуясь, слушает ли его Артемка.

— Батя у меня был, царство ему небесное. Он-то меня в монастырь и упрятал, чтоб, значит, я его грехи отмаливал. Силы он был непомерной, и вся сила у него в брюхе была. Перепояшет, бывало, вожжами живот, натужится — и лопнут вожжи, ровно нитки. За это самое и водили его купцы по трактирам, поили водкой, а он им на потеху вожжи рвал. Однажды ему так стиснули живот вожжами, что из горла юшка пошла: от натуги, значит, жила лопнула. Всего пять дён после этого протянул, но успел меня в монахи определить. Жениться я тогда собрался, он, не спросясь, на боге меня и оженил. Вот какой у меня был отец... Да и у тебя не лучше!

Ферапонт, прищурясь, посмотрел на приютского и продолжал:

— Я ведь про твоего родителя все вызнал. Против царя он пошел, нехорошо это. Считай, погиб человек. И сиротину оставил. Кому хуже? Себе самому да еще тебе вот. Игумен-то наш, слуга божий, работничков ловит на дармовщинку; вот тебя и взял из приюта, приставил к делу за хлеб да за квас. Только повезло тебе, что ко мне в сад попал... Ну, а сейчас иди, скажи Мелитине: ждет, мол, и очень страдает...

Когда Артемка кончил укладывать в корзину яблоки, монах уже шумно храпел. Спал Ферапонт так, что хоть из пушки стреляй — не добудишься. Храпел громко, заливисто.

Артемка отошел к высокой стене, вложил два пальца в рот и свистнул. Сразу же послышался ответный свист, и вскоре на гребне стены показались приютские ребята.

— Залег надолго, боров, — сказал Артемка приятелям, не испытывая никакого почтения к монаху, — но все же осторожнее. Веток не ломайте. Ну, начали, а я его постерегу.

Приютские рассыпались по саду, стараясь не очень-то удаляться от стены, чтоб в случае тревоги сразу же спастись бегством. Для них, голодных и озорных, возможность поживиться яблоками, да еще монастырскими, да еще под страхом попасться, была особенно заманчива. Они верили Артемке: уж он не прозевает, если что́ — вовремя подаст сигнал...

Ребята забирались на деревья, нагибали ветки, выбирая яблоки получше, покрасивее. Ели, совали в карманы, за пазуху, не чурались и паданцев,