Честное предупреждение - Майкл Коннелли Страница 10

Меня поразило спокойствие Майрона и твердость его слов. Пять минут назад он ставил под сомнение мои мотивы и саму историю. Но теперь мы сомкнули ряды и держали оборону. Именно поэтому я когда-то и пошел работать к Майрону.

— У вас не будет особого сюжета, если ваш репортер окажется за решеткой, — парировал Мэтисон. — Как это будет выглядеть в глазах ваших собратьев по перу?

— Вы хотите сказать, что если мы продолжим расследование, вы посадите моего журналиста? — спросил Майрон.

— Я говорю, что он может очень быстро превратиться из репортера в главного подозреваемого, и тогда свобода прессы будет иметь мало значения, не так ли?

— Детектив, если вы арестуете моего репортера, я гарантирую вам резонанс национального масштаба. Об этом напишут все газеты страны. Точно так же, как они напишут о том, когда вы будете вынуждены его отпустить и публично признать, что вы и ваш департамент ошиблись и сфабриковали дело против журналиста, потому что боялись, что он найдет ответы, которые не смогли найти вы.

Мэтисон, казалось, замешкался с ответом. Наконец он заговорил, глядя прямо на меня, так как понял, что Майрон — это непробиваемая стена. Но жесткости в его голосе поубавилось.

— В последний раз говорю: держись от этого подальше, — сказал он. — Держись подальше от Лизы Хилл и от этого дела.

— У вас ведь ничего нет, правда? — спросил я.

Я ожидал, что Майрон снова поднимет руку, призывая к молчанию. Но на этот раз он ничего не сделал. Он пристально смотрел на Мэтисона, ожидая ответа.

— У меня твоя ДНК, дружок, — бросил Мэтисон. — И тебе лучше молиться, чтобы она оказалась чистой.

— Значит, это подтверждает мою догадку, — сказал я. — У вас ничего нет, и вы тратите время на запугивание, чтобы никто ничего не узнал.

Мэтисон ухмыльнулся, словно я был дураком, не понимающим, о чем говорю. Затем он протянул руку и хлопнул Молчаливого Сакаи по плечу.

— Пошли.

Мэтисон развернулся и вывел Сакаи из кабинета. Мы с Майроном наблюдали через стекло, как они с важным видом шагали через ньюсрум к выходу. Мне было хорошо. Я чувствовал поддержку и защиту. Сейчас не лучшее время быть журналистом. Эпоха фейковых новостей, когда власть имущие клеймят репортеров врагами народа. Газеты закрываются направо и налево, некоторые говорят, что индустрия в смертельном штопоре. Растет количество предвзятых, непроверенных материалов, а грань между беспристрастной журналистикой и пропагандой стирается всё сильнее. Но в том, как Майрон осадил Мэтисона, я увидел отблеск тех дней, когда пресса была бесстрашной, непредвзятой и потому неподвластной запугиванию. Впервые за долгое время я понял, что нахожусь на своем месте.

Майрону Левину приходилось искать деньги и управлять сайтом. Это были его приоритеты, и он не мог быть репортером так часто, как хотел. Но когда он надевал эту шляпу, он был неумолим, как никто другой. В журналистских кругах ходила знаменитая байка о Майроне времен его работы потребительским обозревателем в «Лос-Анджелес Таймс». Это было до того, как он взял отступные, ушел из газеты и на эти деньги основал «FairWarning». Для репортера нет чувства лучше, чем разоблачить мерзавца, написать статью, которая выведет мошенника на чистую воду и прикроет его лавочку. Чаще всего шарлатаны заявляют о невиновности и ущербе. Они подают иски на миллионы, а затем тихо исчезают из города, чтобы начать всё сначала где-то еще.

Легенда о Майроне гласит, что он разоблачил афериста, наживавшегося на ремонте после землетрясения в Нортридже в 94-м. Оказавшись на первой полосе «Таймс», мошенник заявил о своей невиновности и подал иск о клевете и диффамации, требуя 10 миллионов долларов. В судебных документах он утверждал, что статья Майрона причинила ему такое унижение и страдания, что ущерб коснулся не только репутации и доходов, но и здоровья. Он заявил, что статья Майрона вызвала у него ректальное кровотечение. Именно это закрепило за Майроном статус легенды. Он написал текст, от которого у человека в буквальном смысле пошла кровь из задницы. Ни одному репортеру никогда не переплюнуть такое, на сколько бы миллионов его ни пытались засудить.

— Спасибо, Майрон, — сказал я. — Ты прикрыл меня.

— Конечно, — ответил он. — А теперь иди и добудь эту историю.

Я кивнул, глядя, как двое детективов выходят за дверь офиса.

— И будь осторожен, — добавил Майрон. — Ты очень не нравишься этим засранцам.

— Я знаю, — ответил я.

Глава 5

Получив официальное добро от редактора и издателя, я приступил к работе над материалом. И первый же мой шаг оказался удачным. Я вернулся на страницу Тины Портреро в соцсетях, проследил историю ее отметок в Фейсбуке, вычислил ее мать, Реджину Портреро, и написал ей через ее собственный профиль. Расчет был прост: если Реджина ответит мне из своего дома в Чикаго, мы договоримся о телефонном разговоре. Звонки убитым горем родственникам — самый безопасный вариант. У меня на лице до сих пор остался шрам — память о неудачно заданном вопросе женщине, оплакивавшей внезапную смерть жениха. Но в телефонном разговоре многое теряется: нюансы интонации, выражение лица, живые эмоции.

И тут мне повезло. Не прошло и часа после того, как я отправил личное сообщение, как Реджина ответила. Она сообщила, что находится в городе, улаживая формальности для перевозки дочери домой. Она остановилась в отеле «Лондон Вест-Голливуд» и планировала вылететь из Лос-Анджелеса следующим утром, забрав тело Тины в грузовом отсеке самолета. Она пригласила меня в отель, чтобы поговорить о Тине.

Откладывать такое приглашение было нельзя, особенно зная, что Мэтисон и Сакаи могли опередить меня и настроить Реджину против. Я ответил, что буду в холле через час. Предупредив Майрона, куда направляюсь, я прыгнул в джип и поехал на юг по каньону Колдуотер, перевалил через горы Санта-Моника и спустился в Беверли-Хиллз. Затем свернул на восток по бульвару Сансет в сторону Сансет-Стрип. Отель «Лондон» располагался как раз в центре этого района.

Реджина Портреро оказалась миниатюрной женщиной лет шестидесяти пяти, что говорило о том, что Тину она родила довольно рано. Сходство с дочерью особенно проступало в темных карих глазах и цвете волос. Она встретила меня в холле отеля, расположенного на Сан-Висенте, метрах в пятидесяти к югу от бульвара Сансет. Это был район ее дочери. Тина жила всего в нескольких сотнях метров отсюда.

Мы устроились в алькове, вероятно, предназначенном для постояльцев, ожидающих заселения. Но в тот момент там было пусто, и никто нам не мешал. Я достал блокнот и положил его на колено, стараясь делать пометки как можно незаметнее.