Бежим в страну краснокожих! - Валентина Иововна Дмитриева Страница 3

Быстро и незаметно подкрался вечер, зажгли лампадки, и в доме стало особенно уютно и тепло. На кухне ставили пироги, и мама совещалась с кухаркой, с чем их испечь — с капустой или рисом? Но Симе все равно, он уже не будет их есть, — может быть, его самого скоро с'едят леопарды. Прощайте, прощайте все… папа, мама, Люся, пироги, лампадки! Завтра Симы уже не будет…

— Сима, что ты такой скучный сегодня? — спросила мама, выходя из кухни. — Не простудился-ли? Головка не болит?

И она заботливо пощупала ему лоб.

От прикосновения этой мягкой и теплой руки Симе сделалось нестерпимо грустно и захотелось зареветь. Но он вспомнил, что в беседке его ждет сейчас Вадя, и стыдно будет, если он увидит его с заплаканными глазами. Охотник на леопардов — и вдруг, плачет!.. Нет, Сима ни за что не за плачет.

— Я, мамочка, ничего… — твердо сказал он. — Я только пойду, немножко в саду погуляю.

— Ну хорошо, прогуляйся. Да надень теплую курточку, на дворе прохладно.

Сова давно уже кричала около беседки, и, когда Сима подошел, Вадя набросился на него с упреками.

— Что ты так долго? Я жду-жду… У меня уже все готово. Завтра пораньше надо, я узнал, поезд идет в 6 часов. Не проспишь?

— Нет, — тихо сказал Сима и вздохнул.

— Да ты чего? Не раздумаешь?

— Ну вот еще!

— То-то! А чтобы вернее было, ты поклянись.

Сима поклялся.

— Ну, а теперь спать пойдем. Главное, чтобы встать пораньше. Я нарочно сегодня на голом полу лягу, эдак скорей проснешься. И привыкать надо!

Сима с уважением посмотрел на товарища. Молодец Бубликов, вот он уже, небось, нюнить не станет и ничего не боится!

И ему захотелось узнать, — взаправду-ли Вадя такой герой, или он только притворяется, что ему все равно, а на сердце-то у него так же кошки скребут, как и у Симы…

— А тебе, Вадя, не жалко… уезжать-то? — спросил он.

Вадя с решительным видом махнул рукой.

— Э, мало ли что жалко!.. Не сидеть же из-за этого целый век дома.

И, крикнув по совиному, он, как настоящий индеец, исчез в кустах.

Сима лег рано, но ему плохо спалось и он то задремывал, то просыпался и лежал с открытыми глазами. Не то во сне, не то на яву мерещились какие-то огромные реки, которые надо было переплывать; один раз привиделся леопард, а то вдруг послышался какой-то шум на крыше, и Сима подумал, что идет дождь. Он этому почти обрадовался: в случае дождя решено было путешествие отложить. Тут он крепко заснул, но на разсвете его точно кто-то в бок толкнул. Сима вскочил, поглядел в окно, дождя как не бывало! Небо ясное, как хрусталь, нигде ни облачка, и холодная осенняя заря огненным морем разливается над городом. Будет великолепная погода.

Сима поспешно стал одеваться. Вдруг в детской затопали босые ножки, дверь отворилась, и оттуда выглянула заспанная розовая мордочка Люси. Она испуганно смотрела на брата и готовилась расплакаться.

— Сима, куда ты?

— …К обедне… — нетвердо выговорил Сима. — Иди, спи, спи, Люся! Я приду, будем в саду в рюшки играть.

— А качели сделаешь?

— И качели сделаю. Ложись, спи!

Успокоенная девочка затопала назад, а Сима, глотая подступившие слезы, бросился скорей из дома. Его никто не заметил; все, кроме чуткой Люси, спали крепким утренним сном.

На дворе было свежо, пусто и тихо. Гуляйка, зевая и потягиваясь, вылез из сарайчика, пристально посмотрел на Симу и с визгом бросился к нему на грудь. Сима не выдержал и заплакал.

— Ну-ну, Гуляйчик, ничего, будет, будет! — бормотал он сквозь слезы, лаская собаку. — Прощай, Гуляйчик, ничего, я вернусь!.. Обезьяну тебе привезу… и золотой ошейник…

Торопливо побежал в сад, а Гуляй за ним. Пришлось лукнуть в него камешком. Собаченка в недоумении остановилась, потом что-то поняла и жалобно завыла.

Вадя, уже совсем готовый в путь, дожидался у беседки. Он был решителен и мрачен. Огромный зимний картуз до ушей покрывал его голову. Карманы куртки были битком набиты чем-то и пузырились; через плечо на веревочке болтались эмалированная кружка, узелок с припасами и какая-то странная, искривленная палочка с заостренным концом. Это было губительное оружие австралийских дикарей — страшный бумеранг!..

Сима смотрел на товарища — и понял, что все кончено, возврата нет… Дело было совсем серьезное. Разве удрать?…Но нет, нельзя, он клялся… И бедный Пузан, покорно подтянув штанишки, стал ожидать дальнейших распоряжений своего строгого вождя.

Вадя, в свою очередь, оглядел Симу с ног до головы. Ничего, все в порядке.

— Отчего у тебя глаза красные? — подозрительно спросил он.

— Это… я всю ночь не спал. Должно быть, оттого… — соврал Сима.

— А я отлично выспался! Как лег, так и заснул. Встал, смотрю, уже 4 часа. Никто и не слыхал, как я ушел.

Он посмотрел на восток и с видом опытного индейца сказал:

— Ну, а теперь идем! Скоро 6 часов, как бы на поезд не опоздать.

Они перелезли через забор, вышли на улицу и храбро зашагали вперед, туда, где из-за крыш выползало огромное желтое солнце. И последнее воспоминание, которое уносил Сима из родного дома, это было тоскливое завывание Гуляйки, оплакивавшего своего маленького хозяина.

У Симы разрывалось сердце.

IV.

На улицах было еще пусто, только дворники кое-где подметали пыль, да шли на базар кухарки с корзинками. Все с удивлением смотрели на путешественников и долго провожали их глазами. И правда, парочка была интересная. Один — тоненький, длинный, с паучьими руками и ногами, в огромном пухлом картузе, из-под которого забавно торчал птичий носик, в стоптанных штиблетах, прикрученных к штанам веревочками, величественно шагал впереди, сквозь зубы насвистывая негритянский танец. Другой — толстенький, розовый карапуз с большими испуганными глазами и кругленьким животиком, уныло плелся сзади, беспрестанно поддергивая сползавшие штанишки, сшитые на рост, и нахлобучив до бровей серенькую фуражку с пуговкой на макушке. И невольно у всех являлся вопрос: откуда взялись и куда идут в такую раннюю пору эти маленькие чудаки?

Пришли на вокзал. Там тоже было необыкновенно пусто и тихо; оказалось, поезд опоздал на полчаса, и надо было ждать. Вадя зорко огляделся по сторонам, заметил сторожа и таинственно шепнул Симе:

— Пойдем скорей на платформу! Здесь за нами следят…

И хотя за ними совершенно никто не следил, а сторож даже не обращал