Все, что я тебе обещала - Кэти Апперман Страница 7

Десять лет, Вашингтон

Летом между пятым и шестым классом, когда наше пребывание на объединенной базе Льюис-Маккорд в штате Вашингтон подходило к концу, я проводила каникулы на улице с Беком.

Бёрны жили через два дома от нас, совсем близко к военной базе. Мы с папой очень любили Вашингтон: величественные вечнозеленые леса, роскошные горнолыжные склоны и холодные каменистые пляжи. Мама считала, что на северо-западном побережье Тихого океана слишком дорого и серо. Она скучала по влажному и душному южному лету, белоснежным пляжам, где лазурные воды Мексиканского залива лижут мягкий песок. Но все-таки рядом была Берни, да и папа последние полгода провел дома, так что мама почти не жаловалась.

Вот только с тех пор, как в июне начались летние каникулы, она чувствовала себя неважно. Я с рассвета до заката играла с Беком – мы строили из досок крепости и трамплины для велосипедов на пустующих участках по соседству, – но, приходя домой, всякий раз видела, что мама лежит на диване, попивает воду с лимоном и отрешенно смотрит очередной документальный фильм. Это было странно.

Если мама не лежала на диване, значит, была в туалете – или боролась с рвотой, или ее уже рвало, или она чистила зубы после очередного приступа тошноты. Она почти ничего не ела, разве что иногда тосты с маслом. Совсем перестала краситься. Я не раз просыпалась среди ночи, разбуженная приглушенными разговорами, которые доносились из родительской спальни. Мама с папой не спорили – они вообще спорили очень редко, – но и радости в их голосах не звучало.

Да, что-то было неладно.

Однажды, когда наконец выдался солнечный день, я играла на улице с Беком и с трудом выдавила:

– Мама умирает.

Он опустил молоток, которым вгонял гвоздь в доску ДСП. Волосы у Бека растрепало ветром, а на конопатой щеке темнело пятно пыли.

– Ты серьезно?

– Мне так кажется. Она все время усталая. Почти не выходит из дома. И ее все время тошнит!

Бек бросил молоток, который стащил из отцовского ящика с инструментами, поудобнее уселся на землю, обхватил коленки руками и прищурился на меня – солнце било ему в глаза. Вот что мне в нем всегда нравилось: Бек играл жестко и строил из себя крутого парня, но, когда обстоятельства того требовали, превращался в чуткого, внимательного мальчика, который отложит молоток, чтобы выслушать, что у тебя там наболело.

– А ведь точно, я твою маму почти не вижу, – рассудил Бек. – Но если бы она заболела, моя бы мне сказала. Ну, если бы она прямо умирала.

Я пожала плечами.

– Может, она не хочет, чтобы ты волновался, – как моя не хочет, чтобы я волновалась.

– А папу своего ты спрашивала?

Я фыркнула:

– Он ведет себя так, будто все отлично. Будто я идиотка, которая в упор не видит, что ее мама больше не встает с дивана.

– Эй, хорош. – И Бек ласково улыбнулся. – Идиоткой тебя можно называть только мне.

– Я просто… – К моему ужасу, у меня из глаз потекли слезы! То, что я сказала дальше, прозвучало сдавленно и жалко: – Просто я за нее беспокоюсь.

Бек похлопал меня по коленке, которую я только вчера ободрала, свалившись с велосипеда.

– Лия, твоя мама здорова. То есть поправится. Ну потому что – а как моя мама будет без нее?

– А я?! Как я буду без нее?

Бек сочувственно вздохнул:

– Она поправится. А если и нет, то у тебя все равно все будет хорошо.

Я шмыгнула носом.

– Ты-то откуда знаешь?

– Оттуда, что у тебя есть я. И что бы ни случилось, я у тебя есть всегда.

⁂

Через несколько дней после того, как я излила Беку душу, меня среди ночи разбудил грохот.

Потом раздался вопль, и я вся похолодела от испуга.

Вскочила и помчалась в комнату родителей. Еще с порога услышала, как папа выругался раз, другой. Постель была пуста и вся разворошена. Но в ванной горел свет, и я молнией метнулась туда. Папа склонился над мамой. Лицо у нее было смертельно бледным, глаза закатились. Она лежала на полу, обмотанная двумя большими махровыми полотенцами. Рядом в стене темнели дырки от крючков, которые папа вырвал, когда сдергивал полотенца. Пижамная футболка у мамы промокла спереди, а пижамные штаны…

Ох, сколько крови, всюду кровь!

Мысли у меня путались, на языке вертелся с десяток вопросов, но я была так напугана, что сумела лишь дрожащим шепотом окликнуть:

– Папа?

Папа глянул на меня стеклянными глазами. На удивление спокойно скомандовал:

– Найди мой мобильник. Позвони Берни. Скажи, чтобы бежала сюда. Срочно. Потом набери девять-один-один и принеси телефон мне.

Я сделала все, как он сказал. Меня колотило от паники, но я все выполняла словно на автопилоте, потому что всем своим существом понимала: сейчас я нужна маме.

Как только диспетчер спасательной службы ответил, я сунула телефон в протянутую папину руку, а потом топталась рядом и слушала, как он описывает, что случилось:

– Женщина, тридцать четыре года… Да, кровотечение… Только последние несколько минут. – Потом вдруг резко: – Не знаю!

Мама застонала, хватаясь за живот. Рот у нее скривился от боли, она зажмурилась. Я наклонилась к ней – и дотронуться было страшно, и отчаянно хотелось как-то успокоить, утешить. Я осторожно положила ладонь ей на лоб – рука соскользнула по мокрой от испарины коже.

А потом…

– Она беременна, – сообщил папа диспетчеру.

Я отшатнулась и отдернула руку.

Перед глазами что-то вспыхнуло, и слово «беременна» сбило меня с ног, как снежная лавина.

Наши с папой взгляды встретились.

Мама ждала ребенка.

– Думаю, недель шестнадцать, – сказал папа диспетчеру. А мне одними губами беззвучно: – Прости.

Внизу хлопнула входная дверь. К нам на второй этаж простучали по лестнице торопливые шаги. На пороге возникла Берни – каштановые волосы наспех завязаны в хвост, щеки горят. Ее взгляд упал на мою маму, беспомощно лежащую на холодной травертиновой плитке.

– Господи, Кэм, – выдохнула Берни.

– Знаю, – ответил папа. – Боже, я знаю. Скорая уже едет.

Берни переключилась с мамы – лучшей подруги, которая лежала в бреду, истекая кровью, – на меня, потому что я скрючилась рядом в позе эмбриона.

– Лия, деточка, пойдем со мной.

– Но как же мама?

– С ней твой папа. Пойдем, встретим врачей.

Я взяла Берни за руку. С трудом спустилась с ней на первый этаж, вышла на крыльцо. Так мы вдвоем и стояли на подъездной дорожке, прислушиваясь, не завизжат ли сирены скорой. Наконец раздалось отдаленное «уи-уи», которое все нарастало, пока скорая с визгом не затормозила у нашего дома.

Дальше все было как в тумане: врачи вбежали в дом, торопливо вынесли маму на носилках. Папа забрался в машину скорой, коротко бросил мне: «Нет, Милли. Остаешься с Берни». Я отчаянно рвалась вперед, пытаясь погнаться за скорой, а Берни удерживала меня.

Я рухнула прямо на асфальт, закрыла лицо руками и разрыдалась.

Берни тоже расплакалась.

Наконец мы вернулись в дом. Часы на каминной полке показывали три ночи, но, хотя я и вымоталась, сна не было ни в одном глазу. Берни приготовила мне горячее какао, по всем правилам, на плите, с растопленным шоколадом, а потом устроила нам на диване настоящее гнездо из одеял.

Я пила какао.

Берни молча сидела рядом.

Молчание стало невыносимым, и я спросила:

– А мама правда беременна?

Берни кивнула.

– Она не хотела тебе говорить – пока что. У нее были кое-какие осложнения.

– А я думала, мама умирает!

Откуда мне было знать – может, она умрет. Может, уже умерла.

Берни забрала у меня пустую кружку, поставила ее на кофейный столик, взяла мои руки в свои.

– То, что сегодня случилось… Надо подождать, пока твой папа позвонит, но, Лия… мама будет жива и здорова.

Бек всего несколько дней назад говорил то же самое.

И, как бы мне ни хотелось, чтобы оба были правы, откуда им знать наверняка, что мама выживет? И вернется домой?

– У нее же вроде больше не должно быть детей, – сказала я.

– Разве? – Берни подняла брови.

– Ну ведь гадалка так сказала. «Ты родишь одного ребенка». Вот она я. А еще один ребенок… глупости,