Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак Страница 37

Нелли. — Через сорок минут вышлю тебе все расчёты. Нет, погоди, лучше сам заезжай в офис — обсудим детали. Там есть нюансы с налоговым вычетом, — Марта закончила говорить на выходе из кабинета Нелли, маска деловой женщины была надета безупречно, но в глазах оставалась тень. — Лофт ждать не будет, — констатировала она, поправляя прядь волос, и повернувшись, чтобы послать Нелли воздушный поцелуй.

— Удачи с цифрами, моя дорогая! Они, по крайней мере, складываются в прогнозируемый результат.

— До завтра! Чао!

Дверь закрылась. Нелли осталась одна в кабинете, где в воздухе всё ещё витал горьковатый аромат «Амаро» и несложившихся судеб. Она подошла к бабочке Урании, всё так же сиявшей под стеклом. — А мифы, — тихо произнесла она. — К сожалению, в балансе не отражаются.

…

Послеполуденные лучи пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, ударяли в огромное зеркало на потолке и рассыпались по спальне золотистыми бликами, в которых танцевали пылинки. Воздух был густым и сладким, пропахшим уцелевшим на коже Ренато горьковатым шлейфом её «Катарсиса», смешавшимся с солёным запахом их тел. Он вёл ладонью по спине Полины, и под его пальцами её кожа оживала, как холст, на который ложится первый, решающий мазок. Это было не просто прикосновение — это было вопрошание. Каждый её вздох, каждый обрывок несказанного слова он впитывал, словно краску, стремясь слепить из их близости новую, невиданную доселе форму. Обычно такая сдержанная, Полина отдавалась этому хаосу с пугающей самоотдачей. Её «яд», её неприступность растворились, превратившись в чистую, обжигающую энергию. Она не просто принимала его, она встречала его, и в этом встречном движении было нечто большее, чем страсть. Скорее даже — узнавание на клеточном уровне и единое слияние.

Когда новая волна накатила, выгибая её спину, Полина не закричала, а засмеялась — тихим, освобождённым смехом, в котором пульсировали изумление и торжество. Этот смех, слившийся с его сдавленным стоном, и стал той высшей точкой, тем экстазом, что рождается из рухнувших между двумя душами стен.

Они замерли, сплетённые воедино на широкой кровати, слушая, как их сердца выстукивают один ритм. Ренато лежал на спине, его взгляд был прикован к отражению в потолочном зеркале, к их двум телам, ставшим одним целым на помятых простынях.

— Видишь? — его голос прозвучал приглушённо. — Это мы.

Полина, прижавшись щекой к его груди, медленно кивнула. Ей не нужно было смотреть, она и так чувствовала это. Их общая вселенная перестала быть метафорой, она пахла их кожей, звучала их дыханием и была навечно запечатлена в безмолвном зеркале.

Глава 8

«Гедонистический код»

Последний день сентября подарил городу прохладу, пахнущую опавшими листьями и лёгким дымком — ностальгическим дыханием ушедшего лета и предвестием настоящей осени. В шесть вечера у входа в «Sofrito» уже зажглись фонари, отбрасывая тёплые круги на потускневший асфальт, когда к обочине плавно подкатил автомобиль Ренато. Он вышел из машины первым, и даже в сгущающихся сумерках было видно, что его фигура, как живая иллюстрация итальянского понятия «sprezzatura». Это настоящая итальянская философия и эстетический идеал, означающий «небрежную элегантность», «умышленную небрежность» или «виртуозную лёгкость». На нём был костюм от Loro Piana цвета антрацита, сшитый из матового кашемира такой тонкой шерсти, что он, казалось, впитывал весь вечерний свет, мягко обозначая лишь безупречный крой. Пиджак был расстёгнут, открывая водолазку цвета сливочного масла, намёк на то, что его элегантность не нуждается в галстуках и формальностях. Брюки с идеальными стрелками падали на матовые лоферы Tod's цвета горького шоколада.

От Ренато исходил лёгкий шлейф сандалово-табачного парфюма, с нотами ветивера. Это был аромат дорогой кожи, старого дерева и уверенности, не требующей доказательств. Ренато обошёл машину, чтобы открыть дверь Полине. В этом безупречном образе он был молчаливым вызовом самому себе и прошлому, что ждало его за дверями ресторана. Его внешний вид без слов говорил о том, что он не сломлен, он эволюционировал.

В это же время к обочине плавно подкатил тёмный внедорожник. Из него первой вышла Марта, в строгом пальто цвета мокрого асфальта, её образ был криком о собранности и воле. За ней, обходя машину, появился Игнат в добротном твидовом пиджаке и своим внешним спокойствием он словно уравновешивал её скрытое напряжение. Но главным действующим лицом стала мадам Вальтер, приехавшая вместе с ними, и появившаяся из салона не без помощи Игната. Полноватая, но необычайно легкая в движениях, с пышной, аккуратно уложенной копной седых волос, она была облачена в струящееся платье-пончо глубокого сливового оттенка. Её глаза, лучистые и влажные, сразу же нашли Ренато и Полину.

— Ах, вот и они! Наши спасители! — её голос, густой и тёплый, как хороший коньяк, разнёсся под вечерним небом. Она взяла под руки и Марту, и Игната, притянув их к себе в своеобразный седой ореол. — Смотрите, какая картина: талант, успех и… любовь, — она многозначительно перевела взгляд с Ренато и Полины на Марту с Игнатом. — Цените эти мгновения, мои дорогие. Жизнь так коротка, чтобы тратить её на гордость и расстояния. Надо брать от неё всё, плечом к плечу, пока сердце бьётся. Это самое большое богатство, которое у нас есть, — её слова, произнесенные с неподдельной, чуть грустной нежностью, повисли в воздухе, заставив Марту на мгновение опустить глаза, а Игната одобрительно кивнуть. В этом был весь смысл приглашения мадам Вальтер — не просто ужин, а тихий, настойчивый призыв ценить то, что имеешь.

Дверь «Sofrito» распахнулась, и в холле, залитом мягким светом, их встретила Нелли. В облегающем чёрном платье, с жемчужными серёжками, она выглядела как воплощение спокойного достоинства.

— Проходите, — её улыбка была тёплой, но сдержанной. — Ваш столик ждёт, — она провела компанию через зал, где в воздухе, напоённом ароматами чеснока, пармезана и свежего базилика, тихо звучала лёгкая итальянская канцона. Струны гитары переплетались с игрой на аккордеоне, создавая непринуждённый фон. Их ждал один из лучших столиков в глубине зала. На белоснежной скатерти уже была выставлена сопрано-тавола — классическая итальянская нарезка: прозрачные, тающие ломтики прошутто ди Парма, вяленые томаты черри, словно капли застывшего солнца, и горсть ароматных каперсов. Но главными героями стали два других блюда. В центре, на отдельной тарелке, лежал шар бурраты, похожий на спелую моцареллу, но это было обманчивое сходство. Стоило официанту сделать точный надрез ножом, как из него медленно, словно жидкий лунный свет, вытекло нежнейшее сливочное сердце — страчателла, смешанная со свежими сливками. Этот тающий, молочно-сладкий крем просился сразу на кусочек хрустящего гриссини. В отличие от мягкого хлеба, эти хлебные «палочки» были созданы для того, чтобы их ломать,