Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин Страница 5

Кроме того, Либава сама по себе притягивала бы к себе наш флот и наших флотоводцев, не выпуская его на Дальний Восток, в силу существовавшего режима во флоте, а он, конечно, просуществовал бы бесконечное число лет, если теперь, после Цусимы и всенародного приговора и осуждения, все-таки существует или по крайней мере желает существовать. Никто из наших флотоводцев не увлекался дальними плаваниями, а предпочитал обыкновенно вырабатывание своих цензов в Балтийском море, где плавание обращалось в пикники, когда жилось беззаботно, уютно, вблизи своих семейных очагов, родных кабаков и трактиров столицы. К тому же плавание было непродолжительное, благодаря климатическим условиям. Замечательно, с каким неудовольствием готовились наши моряки даже к переходу в Либаву; то ли дело излюбленный Кронштадт? Я знавал одного адмирала, постоянно сидевшего на берегу, на тепленьких местечках, и был крайне удивлен, услышав, что он едет плавать на Дальний Восток. Сам адмирал весьма хладнокровно объяснил мне, что у него накопилось много долгов и надо было поправить свои обстоятельства. И ведь поправил: после китайской войны вернулся и привез музей редкостей – целое состояние. Последнее время (до войны) любили еще плавать в Средиземном море, где наслаждались поэтической Ривьерой и гостеприимством французов, где плавание состояло исключительно из всяких празднеств, оплачиваемых нашими союзниками и нашей казною (Россия ведь могущественная держава, а потому никаких денег на представительство не жалела).

Полагаю, что при таком режиме во флоте вряд ли он скоро бы переселился из Маркизовой лужи во Владивосток.

Итак, следовательно, резюмируя сказанное о вероятном положении России на Дальнем Востоке, при условии несуществования колонизации Маньчжурии и захвата Квантуна, нельзя не предположить, что хотя бы через 10 лет, считая от 1903 года, она оставалась бы совершенно неподготовленной к борьбе с таким серьезным противником, каким была Япония уже к началу 1904 года, а за десять лет, конечно, имевшая полную возможность усилить свой флот и армию. Но ведь, как указано выше, Япония во всяком случае напала бы на Россию. Что же тогда случилось бы? А то, что мы и тогда ничего не знали бы о силах и средствах, готовности и намерениях нашего врага, как не знали этого и в 1904 году. Сидя на левом берегу Амура, мы, конечно, прозевали бы распространение влияния Японии в Маньчжурии и Корее, может быть, даже формирование ими там годных для боевых действий войск из китайцев. То нападение, которое позволили себе китайцы в Благовещенске, нами наказанное и дорого ими оплаченное, произошло бы несколько иначе. Японцы высадились бы в Уссурийском крае, прошли бы туда же из Кореи; добрались бы до нашей территории и из Маньчжурии. Война велась бы и с Японией и с Китаем, на нашей русской земле; желтая раса наводнила бы наши пределы, разрушала бы наши селения, дома, пользовалась бы нашими средствами и, может быть, отбросила бы нас к Байкалу. Теперь же мы воевали полтора года и, как ни плохо действовали, какие поражения ни понесли, но, кроме части Сахалина, ни один клочок нашей территории не был занят врагом; Китай не посмел стать на сторону Японии, не представляя из себя еще вооруженной силы. Да, мы были не готовы, у нас была плохая армия в смысле управления и командования ею, был флот, числившийся только на бумаге, а не как боевая единица, мы проиграли кампанию и заключили невыгодный мир… но зато мы теперь прозрели; мы узнали, что желтая раса сильна и опасна, что мы должны денно и нощно готовиться к борьбе с нею, а не спать и закрывать глаза на грядущую опасность; мы увидели, что государственный строй не выдержал своего государственного экзамена – войны, ибо, конечно, виноваты в наших поражениях не одни только армия и флот. Мы узнали, что наша народная масса коснеет в невежестве и именно поэтому неспособна выполнить свою историческую миссию на востоке; только ее просветление и образование позволит нам действительно использовать ту многомиллионную боевую силу, которой мы так гордились, и на которую так уповали не только мы сами, но и наши союзники французы. Мы поняли, что в современном бою мало одной беззаветности, а нужно еще сознательное желание побеждать врага во что бы то ни стало, для чего необходимо не только муштровать бойцов, но развивать и воспитывать их, как это учил Драгомиров, которого мы не признали. И если талантливый немецкий писатель Хениг говорил в девяностых годах прошлого столетия, что он счастлив тем, что германский солдат уже размышляет, то мы только по горькому опыту последней войны убедились, что у нас не размышляет и большинство офицеров. Мы убедились также, что звание генерала есть пустой звук, если генералы нуждаются в няньках, а их няньки – безответственные офицеры Генерального штаба – с видимыми знаками невидимых стратегических и тактических познаний оказались слабыми в исполнении своего служебного долга и неопытными во всех видах и проявлениях своей служебной деятельности.

Мы все это увидели скорее, раньше, благодаря тому, что инстинктивно пошли навстречу несознаваемой ясно, но как бы предугадываемой опасности, и произвели сами фактически наступление на желтую расу, вторгнувшись на тысячи верст в ее территорию, и таким образом встретили врага далеко за пределами нашего отечества; мы оросили своею и вражескою кровью не русскую землю, а Маньчжурию. Конечно, Китай, может быть, не простит нам попирания его земли и народа, но, в сущности, не мы тому причиной, не мы накликали на него бедствия войны, так как старались внести свою цивилизацию в Маньчжурию мирным путем: путями сообщений, торговлей и промышленностью; Япония была и останется зачинщицей войны. Во всяком случае, несчастная война разбудила нас; мы обновимся, усовершенствуем наш государственный строй, поставим на современную высоту воспитания и техники наши вооруженные силы, и, кто знает, не настанет ли время, когда теперешние враги наши будут в нас заискивать и жить с нами в полном согласии, даже без того, что мы осуществим свое возмездие – реванш (кстати сказать, о котором никто еще никогда не вспоминал). В общем, результаты несчастной проигранной нами кампании кажутся мне все-таки выгоднее тех, которые могли бы оказаться при условии начала расовой борьбы не в 1904 году, а пять – десять лет позднее, в Уссурийском крае, в Приамурье, а не в