Янакуна - Хесус Лара Страница 25

Лучи утреннего солнца еще не коснулись крыши дома, а донья Элота уже успела разделать тушу освежеван­ного с вечера барана, выпотрошить кроликов и ощипать цыплят. Потом она с необыкновенным проворством на­дела новую черную накидку и выскочила на улицу,

Мгновение спустя открылась дверь опочивальни свя­щенника, и падресито с заспанным лицом, на ходу засте­гивая сутану, отправился в церковь к утренней мессе.

Оставшись одна, Вайра подошла к корзинке, в кото­рую хозяйка сложила куски баранины, и села. На глазах у девочки выступили слезы. Вчера она тоже плакала. За­кололи вожака ее отары, которого она так любила. Как быстро он бегал! А теперь его стройные ноги с копытцами валялись в углу, с них еще не сняли шкуру. Он родился у нее на глазах, и первые дни она на руках относила его на пастбище. Потом он вырос и стал вожаком отары. У него были самые крутые рога, каких Вайра никогда прежде не видела. Она любила его больше всех, больше овец и людей. Когда теперешний ее хозяин угонял скот со двора матери, последнее, что услышала Вайра, было призывное блеяние вожака, звавшего ее и Умана на помощь. И вот все, что от него осталось: куски мяса, ко­торые скоро сварят в чугуне. Мысли Вайры вернулись в далекое прошлое, в родную хижину, в горы, к тем го­дам, когда она была не служанкой, а маленькой хозяйкой. К тем временам, когда можно было бегать, кричать и смеяться, когда она не знала ни сварливой доньи Элоты, ни грозного дона Энкарно, ни падресито, который совсем замучил ее своим катехизисом. Катехизис Вайра не по­нимала, для нее он был темнее сутаны священника. «Верно, я еретичка, — думала Вайра. — Падресито гово­рил мне, что всякий, кто плохо подумал о священнике, пойдет в ад. Мне надо покаяться...» — И, позабыв о ба­ране, она с головой погрузилась в обычные утренние хлопоты.

Донья Элота вернулась так же быстро, как ушла. Казалось, не успела она добежать до церкви, как сейчас же бросилась обратно. Увидев, что Вайра ничего не сде­лала, хозяйка разозлилась:

- Чем ты тут занималась столько времени?.. — за­кричала она. — Хамелеонша проклятая!.. Наверно, чеса­лась, грязная индианка!..

Донья Элота сшибла Вайру с ног, вцепилась ей в во­лосы и несколько раз ударила лицом об пол. Даже Вайра никогда не видела свою хозяйку в таком гневе. Но, несмотря на боль, девочка не пролила ни слезинки. Это разъярило донью Элоту еще больше. Она схватила длинную палку и принялась бить Вайру. Потом, отшвыр­нув палку, завопила еще громче:

- У-у! Дубленая шкура!.. Бесстыдные твои глаза! Иди разводи огонь!

К десяти часам, по мнению доньи Элоты, все было готово к приему гостей. Ах, нет! На подносе, где стояла статуя святой девственницы Гвадалупе, она заметила пятно. Отчистив поднос, донья Элота зажгла свечу перед девой. Ну, теперь вроде все. Облегченно вздохнув, она причесалась, надела лучшую шелковую юбку и знамени­тые серьги. Вскоре появился дон Энкарно в сопровожде­нии сеньора коррехидора и его семейства. Донья Элота встретила гостей на пороге чичерии. Она рассыпалась в любезностях перед коррехидором, обняла его жену и перецеловала детей.

Коррехидор развалился в кресле у круглого столика, на котором красовалась массивная ваза с цветами. Но солнце светило ему в глаза, и он переместился в другое кресло, напротив портрета дона Энкарно. Все, кроме доньи Элоты, хлопотавшей по хозяйству, расселись во­круг почетного гостя, и вскоре за столом, как и полагает­ся, завязался разговор. Сеньор коррехидор любил погово­рить, и дон Энкарно, не отличавшийся, как известно, красноречием, изо всех сил старался поддержать беседу, безбожно путая кечуа с испанским. Супруга коррехидора, подобно всем женщинам, болтала без умолку; что же касается детей, то, хотя их было всего двое, они с успе­хом заменяли целую птичью стаю. В комнате стоял нестройный шум, напоминавший звуки оркестра, когда музыканты настраивают инструменты. Вскоре перед гостями предстал падресито во всем великолепии про­винциального священника. Его любезный тон, правильно построенные фразы и сдержанные жесты придавали об­щему разговору светский характер. Как только беседа стала менее оживленной, а паузы удлинились, появи­лась донья Элота с подносом, уставленным рюмками с различными напитками и даже с коктейлями. До того, как священник отслужил первую мессу, в этом доме не пили ничего, кроме прославленной чичи, но положение обязывает!..

— Рюмку аперитива, сеньор коррехидор, — с изыскан­ной вежливостью предложила донья Элота, подавая гостю рюмку и стараясь держаться как можно изящнее.

Коррехидор взял рюмку, наслаждаясь соблазнитель­ным ароматом, исходившим от темной жидкости. Пре­восходный гиндадо46[46]. Коррехидор сразу почувствовал неприятную сухость в горле и непреодолимое томление в желудке, но из вежливости приходилось ждать, так как его жена и священник продолжали светскую беседу, в ко­торую дон Энкарно время от времени вставлял слово, правда, не всегда кстати. Все с равнодушным видом дер­жали рюмки в руках. Наконец коррехидор не выдержал.

- Ваше здоровье! — произнес он, приподняв рюмку, затем поднес ее к губам и неторопливо выпил. Живитель­ный нектар огнем разлился по его крови. Коррехидор, не удержавшись, причмокнул, потом крякнул, выражая восхищение прекрасным ликером. Глаза его увлажнились и радостно засияли. Священник смотрел на коррехидора со снисходительной улыбкой. Он, как и все остальные, лишь пригубил. Коррехидор, показывая на свою пустую рюмку, громогласно заявил:

- Сеньоры, ликер создан для того, чтобы его пили. Пейте же.

Все согласились с коррехидором. Элота вновь напол­нила рюмки.

После первых глотков языки развязались. Коррехидор оживился и болтал, не умолкая, пересыпая свою речь остротами. Разговор шел то на испанском, то на кечуа. Священник состязался с коррехидором в ораторском ис­кусстве и, когда чувствовал, что тот его забивает, прибе­гал к древней латыни. Донья Элота между тем то и дело выходила по хозяйству, а жена коррехидора занялась ребятишками, так как один из них успел отодрать от стены большой кусок обоев, а другой сбил свечку, горев­шую перед Гвадалупе.

По настоянию коррехидора выпили еще. Шутки и уморительные анекдоты одни за другими слетали с уст коррехидора и дона Энкарно. Священник смеялся вместе со всеми, однако на слишком вольные каламбуры смотрел неодобрительно. Уже после третьей рюмки ему показалось, что лицо жены коррехидора несколько напоминает непорочный лик Гвадалупской девы. Выпив еще рюмку, священник попытался отгадать тайну этого сходства. Он перевел взгляд с мраморного лика на лицо женщины. Перестав слушать остроты коррехидора и грубые шутки отца, он весь погрузился