Янакуна - Хесус Лара Страница 26

в созерцание. Странно! Ну что может быть общего? Лик святой был таким хрупким, нежным, а лицо женщины таким, земным. Один образ изваян из мрамора, другой сотворен из живой плоти... Он остановил себя и, чтобы отвлечься от этих греховных мыслей, вмешался в политический спор, возникший между его отцом и коррехидором... Политика... Итак, го­ворили о политике... Но разве возможно, чтобы взгляд земной женщины выражал такое же целомудрие, как и взор мраморной девственницы? И тем не менее это так. Какие большие восторженные глаза! Но они ни на минуту не оставались неподвижными, не то что у святой, им надо было смотреть за детьми...

Коррехидор, как и священник, был занят сравнением двух образов. Прямо перед ним висел фотопортрет дона Энкарно, а оригинал сидел как раз под своим изображе­нием. Смотря то на чоло, то на портрет, коррехидор размышлял: «Как подурнел этот человек! Как изменили его годы. Подумать только, чтобы этот массивный мужчина с огромным животом, бесформенными, заплывшими жи­ром плечами, с безобразным, одутловатым, дрожащим, словно желатин, лицом был когда-то статным юношей, таким, как он изображен на портрете. Вот донья Элота совсем другое дело... Рядом с портретом мужа висит ее портрет. Какая она была красавица! Сейчас она подли­вает ликер в рюмки. Она почти не изменилась, разве что немного пополнела. Но на лице ни единой морщинки. Необыкновенная женщина!.. А ведь ей не так уж мало лет. Она похожа на золотистый персик, забытый на ветке. Если сорвать такой сочный персик, он по виду ничем не отличается от только что созревшего, зато ка­кой аромат, какая сладость!..» Коррехидор невольно вспомнил одно событие, когда стал сравнивать портрет доньи Элоты с оригиналом.

Коррехидор не случайно с таким увлечением рассма­тривал пышную чолу. Ведь он был не кем иным, как до­ном Седесиасом де Кодесидо, идальго до мозга костей, с которым мы уже познакомились. Его генеалогическое дерево корнями своими уходило в очень далекие времена. Да, поистине древний род. Такое знатное происхождение не приобретается за деньги. Стоит только понаблюдать за его манерами, вслушаться в его речь — и станет ясно, из какой семьи дон Седесиас. Конечно, он немножко поблек, его врожденное высокомерие постепенно улетучивалось, по мере того как таяло богатство. Вид его костюма, вполне, впрочем, приличного, не только не соответствовал знатности его происхождения, но подчеркивал следы прежнего величия. Никто, кроме дона Седесиаса, не мог с такой блестящей небрежностью сказать:

— Первый Кодесидо, прибывший в Америку, был маркизом... Прапрадед мой Санчо де Кодесидо был са­мым родовитым дворянином Вилья де Оропеса... Я дво­рянин с головы до ног...

Произнося эти слова, он властно смотрел на слуша­телей своими зелеными кошачьими глазами, и тогда все забывали, что они слегка раскосые и что лицо Кодесидо несколько смугловатое, а это служило неопровержимым свидетельством примеси индейской крови, унаследован­ной от предков. Иногда он вскользь упоминал о своем богатстве, которое, для него значило меньше, чем родословная. Однако пока он был богат и сорил деньгами, он познакомился со множеством утонченных наслаждений и пережил не одно опасное приключение. Роскошная звезда его судьбы находилась в зените, когда он вступил в брак с одной местной барышней. Она подарила ему не только преданное сердце, но и солидное состояние. Каза­лось бы, молодая жена должна была заставить мужа из­менить поведение, но ей не удалось повлиять на него. Бедняжка считала, что виновата ее внешность и особенно цвет кожи, наводивший на печальные размышления по поводу ее предков. Она надеялась, что материнство по­может ей укрепить семью, но природа отказала ей и в этой милости. К тому времени, когда ее легкомыслен­ный супруг промотал свое состояние и ее приданое впридачу, она заболела тифом и умерла весьма кстати, по­тому что ей в случае выздоровления не во что было бы одеться и нечего есть. После смерти жены блистательный мот, у которого не осталось ничего, что можно было бы продать или заложить, превратился в прихлебателя. Он шлялся из чичерии в чичерию, развлекая посетителей ядо­витыми шутками, пикантными анекдотами и неприлич­ными историями. Молодые чоло пожинали плоды его образованности и фантазии, платя за все, что он съедал и выпивал за их столом. В конце концов даже чичеры оце­нили дона Седесиаса и перестали брать с него деньги — ведь он был превосходной закуской, под которую хорошо шла чича. Именно в этот период своей богатой событиями жизни дон Седесиас и получил меткое прозвище Кхоскотонго47 [47]. Широкополая фетровая шляпа, которую он не­когда купил в городе и которая в свое время вызывала всеобщую зависть, приобрела поистине печальный вид, и прозвище настолько пристало к дону Кодесидо, что многие не знали его настоящего имени.

Разумеется, невозможно вечно жить на чужой счет. Все приедается; даже самые тонкие шутки и самые остроумные анекдоты нельзя слушать каждый день. По­степенно и Кхоскотонго приелся посетителям чичерии, его угощали уже не так охотно и, к его великому разочаро­ванию, все реже подносили выпить. Но нужда учит ду­мать. Голод и жажда открывают самые неожиданные горизонты, пробуждают дремлющие в человеке способности и приводят его к самым необычным поступкам. Так случилось и с Кхоскотонго, страсть к выпивке вынудила его заняться... политикой. Однажды в предвыборную кампанию кандидат в депутаты от правящей партии, чув­ствуя, что может провалиться, ибо чоло местечка наме­ревались голосовать за его противника, разыскал дона Седисиаса, который слыл человеком остроумным и кото­рого все знали, и побеседовал с ним, после чего тот стал горячо защищать правое дело, как называют свои де­лишки многие политические деятели. Чтобы отпугнуть сто­ронников оппозиции от избирательных урн, не потребо­валось даже прибегать к оружию. Правое дело с помо­щью дона Седесиаса победило, а через несколько дней защитник справедливости был вознагражден: он получил должность коррехидора, которая, казалось, была создана для него, как футляр для скрипки. Эта должность при­шлась ему по плечу, он чувствовал себя в ней, как в хо­рошо сшитом костюме. Кстати, о костюме. Дон Седесиас, конечно, сменил его, сменил он и пресловутую шляпу, но старое прозвище тем не менее осталось за ним. Однако оно, к радости народного избранника, нисколько не ме­шало активной и полезной деятельности нового коррехи­дора по искоренению вредоносного духа оппозиции. Но­вая женитьба благотворно повлияла на деятельность дона Седесиаса, а отдельные вспышки недовольства прави­тельством мобилизовали его бдительность. Он, как бор­зая, издали видел уши койота и, как койот, издали чуял запах порохового дыма. Выдержка в сочетании с хитро­стью и ловкостью помогали ему в борьбе с противником. Верность правительству и точное следование указанной линии искупали все